Дочь звёздного палача - Элис Нокс

Пальцы обхватили мои — холодные, но удивительно крепкие, почти болезненно сжимающие.

— Ты же создана для того, чтобы развлекать меня. Так развлекай.

Он притянул меня к себе резко, без предупреждения — одна рука легла на талию, пальцы впились в ткань платья, сминая её, другая держала мою ладонь крепко, не давая вырваться.

Слишком близко. Я чувствовала каждую линию его тела — твёрдость мышц под шёлком рубашки, холод кожи, исходящий от него волнами, запах… чего-то похожего на ночные цветы и озон перед грозой.

И мы начали двигаться.

Вейлан вёл уверенно, властно, не оставляя выбора. Каждое движение было плавным, грациозным, но с едва сдерживаемой силой. Он вёл меня через толпу танцующих, крутил, прижимал к себе, отпускал, снова притягивал ещё ближе.

Я не могла сопротивляться — тело двигалось само, подчиняясь его воле, ритму музыки, словно я действительно была марионеткой.

— Видишь? — прошептал он, притягивая ещё ближе.

Грудь прижалась к моей, и я почувствовала, что он не дышит. Совсем. Грудная клетка неподвижна, нет движения воздуха.

— Как естественно. Как правильно. Мы созданы для этого танца.

Его рука скользнула ниже по спине, пальцы провели по позвоночнику через тонкую ткань медленно, оставляя холодный, жгучий след. Дошли почти до изгиба поясницы, задержались там.

Другая рука отпустила мою ладонь, поднялась, пальцы запутались в моих волосах у затылка, сжали, лёгкое потягивание, заставляющее запрокинуть голову.

— Такие мягкие, — пробормотал он, и губы оказались в опасной близости от моего уха. — Даже тактильные ощущения настолько реальны на этот раз. Тепло. Текстура. Вес.

Дыхание — холодное, призрачное, но ощутимое — коснулось кожи шеи, и я невольно вздрогнула.

— И реакции, — добавил он с усмешкой, губы почти коснулись кожи за ухом. — Совершенные реакции.

Мир вокруг начал кружиться быстрее. Лица, огни, музыка — всё сливалось в единый вихрь цвета и звука.

Я чувствовала, как начинаю терять себя. Погружаться в транс. В его сон. Границы размывались.

Нет. Нельзя. Я здесь, чтобы вытащить его, а не застрять вместе. Не потеряться в его иллюзиях.

Но танец продолжался, и с каждой секундой реальность казалась всё более далёкой, размытой, несущественной.

Вейлан развернул меня резко, прижал спиной к своей груди. Руки обхватили талию крепко, одна скользнула выше, пальцы провели под грудью, почти касаясь через тонкую ткань. Губы оказались у моей шеи, не касаясь, но так близко, что холод его присутствия обжигал кожу.

— Останься, — прошептал он прямо в ухо, и в голосе прорвалась мольба под маской игривости. Отчаяние, сырое и болезненное. — Останься здесь. В снах. Со мной.

Пауза, руки сжали крепче.

— Так одиноко. Столько столетий. Так чертовски пусто.

Музыка взорвалась крещендо, ноты стали дикими, первобытными, почти неистовыми.

И вдруг мир вокруг… изменился.

Танцующие пары, что кружились рядом, начали двигаться по-другому.

Ближе. Интимнее. Неприлично.

Руки скользили не только по спинам, но ниже, сжимая, лаская без стыда.

Губы находили губы, шеи, оголённые плечи, спускались ниже.

Одна пара остановилась прямо рядом с нами — мужчина прижал женщину к колонне грубо, губы впились в её шею, руки задрали юбку её платья, оголяя бедро, ягодицы. Она застонала — громко, непристойно, без капли смущения.

Другая пара опустилась на пол, прямо посреди танцующих. Тела сплелись в объятии, что было слишком откровенным для любого бала, для любого места. Одежда начала исчезать, сползать.

Вокруг десятки, сотни пар начали делать то же самое.

Танец превращался в…

Нет.

О боги, нет.

Музыка стала ещё громче, ритм — более первобытным, похожим на удары сердца во время близости, на стук крови в венах от возбуждения.

Стоны. Смех, граничащий с безумием. Звуки плоти о плоть. Звуки, которые не должны звучать публично.

Зал превращался в оргию на моих глазах.

Повсюду. Куда ни глянь.

Я замерла в объятиях Вейлана, не в силах оторвать взгляд от хаоса вокруг, от этого безумия.

Страх пробежал холодной волной по венам, сжал горло.

Это неправильно. Это слишком. Это извращённо и…

— Не нравится? — голос Вейлана прямо у уха, игривый, но с нотками чего-то более тёмного, почти хищного.

Руки на моей талии сжались, потянули ближе к его телу.

— Это же просто сон, милая. Здесь нет правил. Нет морали. Нет стыда. — Губы коснулись кожи за ухом — холодные, почти обжигающие контрастом с моей разгорячённой кожей. — Только желания. Чистые, неприкрытые, первобытные желания.

Язык провёл по коже от уха к плечу, медленно, оставляя ледяной след.

— И я могу делать всё, что хочу. С тобой. С ними. Со всем этим миром. — Зубы прикусили мочку уха легко, игриво. — Потому что это МОЙ мир. МОИ правила. МОЙ сон.

Одна рука скользнула выше, провела по рёбрам. Пальцы сжали грудь, не больно, но собственнически.

— И ты моя. Моя грёза. Созданная удовлетворять…

Я вырвалась из его объятий резко, с силой, отшатнулась, чуть не упав.

— НЕТ! — крикнула я, и голос прозвучал слишком громко в этом хаосе, эхом разнёсся по залу. — ПРЕКРАТИ! Это… это неправильно! Это больно!

Вейлан застыл, глядя на меня.

Руки, только что державшие меня, повисли в воздухе. Глаза расширились. Между бровей залегла глубокая складка. Губы приоткрылись в немом удивлении.

— Неправильно? — повторил он тихо, и голос дрогнул. — Больно?

Он сделал шаг ко мне, голова наклонилась, серебряные волосы скользнули вперёд, закрыли половину лица.

— Мои грёзы никогда не протестуют. Никогда. Они подчиняются. Молча. Покорно. Всегда.

Ещё шаг.

Глаза сузились, изучая меня с новым, острым вниманием.

— Они не кричат. Не вырываются. Не говорят, что им больно или неправильно.

Я отступила, оглядываясь на творящийся вокруг разврат.

Страх. Чистый, неприкрытый страх затопил. Не физический — он не причинит вреда, это же сон. Но страх потеряться здесь. Застрять в этом безумии.

Это не моя реальность. Я не должна здесь быть. Не должна видеть это. Не должна участвовать…

Мир дрогнул.

Резко. Сильно.

Стоны оборвались разом, словно кто-то отключил звук.

Танцующие, целующиеся, сплетённые в непристойных позах пары замерли.

Затем начали рассеиваться — буквально превращаться в дым, серый и прозрачный, исчезая в воздухе.

За секунды весь зал опустел.

Музыка стихла, последняя нота повисла в воздухе и растаяла.

Остались только мы вдвоём в абсолютной, звенящей тишине.

Вейлан стоял, глядя на меня широко раскрытыми глазами, почти испуганными.

— Ты… — прошептал он, и голос сорвался. — Ты изменила мой сон. Своим страхом. Своей волей. Своими эмоциями.

Он сделал шаг ближе, движение было неуверенным, в отличие от прежней грации.

Рука поднялась, потянулась ко мне, но остановилась на полпути, не касаясь.

— Грёзы не могут этого делать. Они не имеют собственной воли. Они