Зеленая ведьма: Попаданка для дракона - Аурелия Шедоу

невесомая форма была сгустком скорби. Сияние, обычно ослепительное, померкло и стало серым, как пепел. Очертания его дрожали и расплывались, словно он вот-вот рассыплется от горя. Он смотрел вниз, и в его безмолвии было больше ужаса, чем в любом крике.

Я заставила себя посмотреть туда же, в долину.

Там, где должна была быть жизнь, лежало чёрное пятно. Дома, похожие на обглоданные кости. Ни движения, ни звука, кроме того невыносимого гула, что бился в мои виски. Мой взгляд уловил крошечное движение у основания обугленного забора — побег крапивы, пытавшийся пробиться сквозь мёртвую землю. Его тонкий, полный боли зов, едва различимый в общем хоре, стал последней каплей.

И в этот миг во мне что-то переломилось.

Раньше мой дар был бременем. Назойливым шумом, причиной всех бед. Потом — инструментом выживания, ключом от клетки. Сейчас, слушая предсмертный хрип этой земли, я наконец поняла.

Это была ответственность.

Я сделала шаг вперёд, к самому краю. Волна боли от выжженной долины накатила с новой силой. Я не стала отгораживаться. Я впустила её. Вся эта агония стала моей. Я вспомнила Орвина. Его усталые, добрые глаза, его веру в меня. Вспомнила тёплую, шершавую ладонь Гвенды, вкладывающую в мою руку камешек. «Вернись». Вспомнила испуганные лица служанок, солдат в замке — всех этих людей, чья судьба зависела от этой земли.

А я думала только о себе. О своей свободе. О том, чтобы не стать «вещью». Моё бегство, моё благородное стремление к свободе, вдруг предстало передо мной в истинном свете — эгоистичным, трусливым побегом.

Я обернулась к Каэльгорну. Его молчаливая фигура на фоне мёртвой долины была воплощением того бремени, от которого я так отчаянно бежала. Но теперь я видела не тюремщика. Я видела последнюю преграду на пути хаоса.

— Они не остановятся на этом, — тихо сказала я. Мой голос был чужим, но твёрдым.

Он медленно повернул ко мне голову. В его золотых глазах плескалась та же леденящая душу ясность, что поселилась и во мне.

— Нет, — его ответ прозвучал глухо, как удар колокола по пустоте. — Это только начало.

Я кивнула, глотая ком в горле. Страха не было. Его выжгла та самая боль, что теперь жила во мне.

— Я не знаю, смогу ли я исцелить твои Пики, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Но я буду пытаться. Не по приказу. Не из страха. А потому что иначе нельзя.

Я сказала это не пленница, заключающая сделку. Я сказала это как человек, нашедший, наконец, своё место в этой чужой, искалеченной вселенной. И впервые за долгое время — это место было не за решёткой, а на линии огня.

Глава 50.

Глава 50: Сердце Сада

Мы шли молча. Даже Нимбус, чье сияние оставалось приглушенным, не решался нарушить тяжелую тишину, повисшую между нами после увиденного в долине. Каждый шаг отдавался во мне эхом той агонии, что я впустила в себя. Это было похоже на глубокую рану, которая ныла, но уже не угрожала жизнью, а напоминала о себе с каждым движением.

Каэльгорн шел впереди, его спина была прямой, но в каждом его движении читалась неподъемная тяжесть. Он был скалой, которую медленно, но верно подтачивала морская вода чужой магии. И я, наконец, поняла, что эта скала — единственное, что пока удерживало весь берег от полного разрушения.

Внезапно он свернул с едва заметной тропы, раздвинул завесу плакучих ветвей ивы и замер. Я остановилась рядом, заглянула за его плечо — и дыхание перехватило.

Это был маленький, скрытый от глаз мир. Небольшая поляна, окруженная вековыми елями, чьи кроны создавали живой, дышащий купол. В центре бил из-под земли ключ, его вода была настолько чистой, что сквозь нее виднелся каждый камешек на дне. Воздух был свежим, пах хвоей, влажным мхом и чем-то неуловимо сладким. И тишина… не мертвая, как в выжженной долине, а живая, наполненная шелестом листьев, жужжанием насекомых, тихим плеском воды.

Но главное — Виа.

Здесь она звучала иначе. Не гулом боли и не оглушительным ревом. Это была тихая, глубокая, пронизывающая тоска.

Я сделала шаг вперед, сбросила с плеч грубый плащ и опустилась на колени у самого ключа. Ладони сами потянулись к земле. Я закрыла глаза и отпустила щупальца своего дара, позволив им раствориться в этом месте.

И услышала.

Это был не хор отдельных голосов. Это был единый, древний, как сами горы, голос. Голос Пиков.

Скучаем… — шумели кроны елей, и в их шелесте была печаль тысячелетий.

Помним… — звенела вода в ключе, вымывая из памяти камней прах забытых эпох.

Ждем… — вибрировала под моими ладонями земля, твердая и холодная, но живая.

Они тосковали не по какой-то абстрактной «силе». Они тосковали по гармонии. По единству, которое было нарушено. Ледники помнили чистоту своего льда, который теперь подтачивала скверна. Камни помнили прочность уз, что теперь рвались. И они «видели» Каэльгорна — не как тирана или неудачника, а как свою больную, израненную часть. Сердце, которое болело и не могло больше качать кровь по своим каменным жилам.

А потом их «взгляд» обратился ко мне.

И я не почувствовала ни страха, ни отторжения, которые исходили от людей в замке. От Пиков повеяло… признанием. Теплым, как луч солнца на замшелом камне. В моем даре, в этой моей странной способности слышать их боль, они ощущали не угрозу, а… недостающий элемент. Ту самую нить, что могла бы сшить разорванную ткань.

Я была для них не пленницей. Не ведьмой. Не чужеродным телом. Я была возможностью.

Я открыла глаза. Каэльгорн стоял неподвижно, наблюдая за мной. Его золотые глаза были прищурены, но в них не было привычной подозрительности. Было тяжелое, настороженное внимание.

— Они… скорбят, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим, потому что в него вплелись отголоски голосов гор. — Не из-за слабости. Из-за разлада. Они ждут, когда все снова станет… целым.

Он не ответил. Просто смотрел. И в его молчании я прочла то же понимание, что пришло ко мне. Понимание, что наши судьбы были не просто связаны. Они были переплетены самой природой этого места.

И в тот миг мое решение созрело окончательно. Оно перестало быть выбором между рабством и свободой. Потому что та свобода, о которой я мечтала — свобода бегства, свобода одиночества, — вдруг показалась мне самой убогой формой несвободы. Это была свобода