Во власти дракона-оборотня - Кортни Уимс

class="p">— Можешь взять всё, что пожелаешь. Мне особенно, — он срывает несколько виноградин, — нравятся вот эти. Они из виноградников Эвердена. Полагаю, это самое близкое, что я когда-либо подойду к употреблению вина.

Улыбнувшись, я отпускаю его руку и делаю несколько шагов к выпечке. От сладкого запаха желудок предательски урчит. Я беру одно пирожное и сначала глубоко вдыхаю аромат, а затем откусываю кусочек.

Плечи расслабляются от восхитительного вкуса, лёгкий оттенок сливочного масла тает на языке.

Сайрус разворачивается и опирается спиной на столешницу, по одной отправляя виноградины в рот. Медленно и задумчиво пережёвывает их. Скользнув взглядом ко мне, наблюдает, как я откусываю ещё.

— Уже лучше? — спрашивает он.

Я киваю, всё ещё дожёвывая последний кусочек, прежде чем проглотить.

— Намного лучше, спасибо. Должна признать, здешняя выпечка превосходит всё, что я могла себе представить. Лучшая из всех, что я когда-либо пробовала. Не думаю, что моей матери когда-нибудь удавалось добиться такого идеального сочетания хрустящей корочки и мягкости.

— Ты пекла?

Глядя на наполовину съеденное пирожное в своей руке, я киваю и слегка поворачиваю его. Рассматриваю присыпанные сахаром края так, словно они могут выдать секрет рецепта.

— Да. Моя семья… мы пекари в Киламбере. Это практически всё, что я ела в детстве, потому что мы не могли позволить себе ничего другого, кроме остатков после выпечки. Лавка приносила достаточно денег, чтобы оплатить крышу над головой и…

Моя челюсть медленно расслабляется, губы приоткрываются.

Лекарства.

Вот почему мы оказались в таком тяжёлом положении. Стоимость лекарств была слишком высокой.

Я смотрю на свои ломкие пальцы, сжимающие пирожное. На бледную кожу, обтягивающую хрупкие кости. Сильнее стискиваю руку, чтобы она не задрожала, затем опускаю её вдоль тела и поднимаю взгляд на него.

Надеясь, что он не заметил того, что только что отразилось у меня на лице.

Я действительно больна.

Но он не должен об этом узнать. Он никогда не выберет себе в жёны женщину, которая может оказаться настолько больной, что станет обузой.

Он слегка склоняет голову, подхватывая оборвавшуюся фразу.

— Достаточно, чтобы оплатить крышу над головой и…?

Я прочищаю горло и опускаю взгляд, поспешно находя ближайшее оправдание.

— И восстановление после пожаров, конечно.

Это не ложь. Просто другая правда, которая всплыла первой.

Именно поэтому я так боялась драконов в детстве.

В памяти вспыхивает образ дикого красного дракона. То, как он рассекал небо, проливая на город потоки огня, пока мы все кричали и бежали.

Настолько не похожего на тех милых и изящных существ, что порхали сегодня в садах.

— А-а, понимаю.

Сайрус хмурится.

— Мне очень жаль, что тебя тоже затронули пожары в Киламбере. Я отправлял туда солдат помогать расчищать пепел и восстанавливать город.

Я смотрю на наполовину съеденное пирожное в своей руке.

Затем решаю откусить ещё кусочек, чтобы занять рот.

— Эй, — тихо произносит Сайрус.

Когда я поднимаю взгляд, он стоит совсем рядом. От его тела исходит тепло. Его взгляд скользит от моих глаз к губам, и он почти неслышно делает вдох.

Я выпрямляюсь и облизываю губы, на случай если на них остался сахар. Он снова поднимает на меня взгляд и робко улыбается.

— У тебя, эмм…

Он поднимает руку и указывает на свою левую щёку.

— Тут немного сахара…

Покраснев, я опускаю голову и провожу рукой по щеке, одновременно кладя последний кусочек пирожного на столешницу.

— Прости, вообще-то вот здесь.

Он качает головой и неловко усмехается, указывая на другое место на моей щеке.

Я замираю, пойманная его взглядом. Медленно приподнимаю подбородок чуть выше, навстречу ему.

Жду, когда он двинется.

Часто моргая, он слегка размыкает губы, переводя взгляд с моих глаз на щёку. И только после этого очень медленно, очень осторожно проводит дрожащим большим пальцем по моей коже.

От его прикосновения по телу расходится приятная прохлада.

— Вот так, — шепчет он.

— Спасибо…

Он опускает руку, и наши взгляды снова встречаются. На лицах у нас обоих появляются мягкие улыбки.

Мы словно застываем в этой близости, не желая разрывать возникшую связь. Молчание не кажется неловким. Оно тёплое и уютное.

И всё же в нём есть что-то опасное.

Чтобы не потеряться в этом ощущении, я первой нарушаю тишину:

— Что именно ты ищешь в жене?

Неуверенная улыбка сходит с его лица, когда он опускает взгляд на свои сапоги.

— Честно говоря, я не знаю. Я лишь надеюсь, что она сможет гордиться тем, кто я есть.

— Почему женщина не должна гордиться тем, что стоит рядом с Королём?

Это заставляет его снова посмотреть на меня.

— А что, если это единственное хорошее во мне?

У меня перехватывает дыхание от скрытого смысла этих слов.

— Титулы сами по себе не бывают ни хорошими, ни плохими. Ценность человека определяет его характер.

Он задумчиво прикусывает нижнюю губу и кивает.

— А что определяет характер?

Я открываю рот, затем несколько раз моргаю, пытаясь подобрать идеальный ответ.

Но, возможно, такого ответа не существует.

В итоге я говорю лишь:

— То, что ты говоришь и делаешь за закрытыми дверями. Когда думаешь, что никто не видит. Когда уверен, что никто никогда не узнает, и всё равно поступаешь правильно. Вот что определяет характер.

На его лице появляется искренняя улыбка, и, боги, от неё у меня трепещет сердце.

Невозможно отрицать, насколько он красив.

И, возможно, именно это однажды принесёт мне неприятности.

Чёткая линия челюсти. Благородные очертания носа. Пугающе прекрасные глаза. И то, каким тёплым становится его лицо, когда он улыбается.

Потому что если он выберет не меня… если я позволю себе слишком привязаться… это может меня уничтожить.

Он тихо произносит:

— Тогда я надеюсь когда-нибудь соответствовать тому характеру, которым обладаешь ты, Лира Голдбрук.

Я тихо усмехаюсь и опускаю взгляд к нашим ногам.

— А что, если это уже так? Что, если ты превосходишь меня в этом?

— Почему ты так думаешь?

Я снова смотрю на него.

— Потому что сам вопрос о том, как быть хорошим человеком, говорит о том, что тебе не всё равно. А это уже признак хорошего человека. Ты сам сказал в нашу первую совместную трапезу, что тебе не всё равно слишком сильно.

— Как и тебе, — мягко отвечает он.

— И мужчина, который ухаживает за цветами, не может быть нетерпеливым, грубым или безответственным. Иначе за этими стенами не было бы сада, который так прекрасно цветёт.

Он прячет тихий смешок, бросая взгляд в сторону столешницы.

— Ты мне льстишь.

— Значит, ты признаёшь, что в моих словах есть доля правды?

Он снова смотрит на меня, опираясь бедром на столешницу.

— Признаю, что стараюсь