Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

о том, кто может услышать. — Я не вещь! Сначала похитил, потом решил отправить домой, потом снова привёз сюда, а теперь что? Новая жизнь? Новое имя? Ты издеваешься?

В её голосе дрожали злость и бессилие, всё, что она сдерживала последние дни.

Маттео тоже поднялся. Медленно, без суеты. Подошёл ближе и остановился в шаге от неё. В полутьме его лицо читалось неясно, но напряжение между ними стало почти осязаемым.

Он поднял руку, будто собирался коснуться её запястья, удержать, заставить замолчать и выслушать. Но в последний момент остановился. Пальцы дрогнули в воздухе и тут же опустились.

Этот жест задел её почти сильнее слов.

В нём было всё: дистанция, запрет, необходимость держать себя в руках. Будто он не имел права прикасаться. Будто понимал, что делает ей больно, и всё равно не мог выбрать другой путь.

И от этого было только хуже.

Если бы он был просто жестоким, её ненависть была бы проще. Но он понимал её. Видел. И всё равно продолжал.

— Послушай… — начал он.

— Нет, это ты послушай! — оборвала она его. — Ты всё решил за меня. Как всегда. Даже не спросил, хочу ли я жить твоей придуманной жизнью.

— Если ты останешься собой, тебя найдут, — сказал он тихо. — И тогда не будет ни дома, ни работы, ни шанса вообще.

Она горько усмехнулась.

— А сейчас, значит, есть шанс? На что? На то, чтобы перестать существовать?

Он не ответил.

И это молчание сказало слишком много.

За стеклом шумело море. Этот звук вдруг стал особенно отчётливым, навязчивым, как будто весь мир намеренно замер, чтобы она до конца услышала, как разрушается её прежняя жизнь.

Маттео отвёл взгляд первым. Всего на миг. Но Владлена заметила. И в этом коротком движении было столько усталости, что внутри у неё что-то болезненно дрогнуло. Однако жалость тут же утонула в новой волне ярости.

Пусть устал. Пусть считает, что спасает её. Он всё равно не имел права.

— Я всё сказал, — произнёс он наконец.

Голос снова стал холодным, почти безжизненным, будто он сам задушил в себе всё человеческое, что на секунду прорвалось наружу.

Он развернулся и ушёл.

Просто так. Оставив её в темноте, среди лунных теней, с дрожащими руками, пересохшим горлом и разбитой в клочья реальностью.

Владлена не сразу поняла, что он действительно ушёл. Сначала всё ещё смотрела ему вслед, словно ждала, что он остановится, обернётся, вернётся и скажет что-то ещё. Что это окажется не окончательным. Что у неё будет право возразить.

Но шаги стихли, и дом снова погрузился в тишину.

Только теперь она заметила, как сильно дрожит. Не от холода — в доме было тепло. От внутреннего надлома, от бессилия перед человеком, который одним решением перечеркнул всё, что было до него.

Она медленно опустилась в кресло, но усидеть не смогла. Поднялась снова, сделала несколько шагов к окну, затем обратно. Казалось, стены сдвигаются. Воздуха не хватало. За стеклом море жило своей жизнью — тёмное, бесконечное, равнодушное.

Ничто в мире не остановилось от того, что для неё всё только что закончилось.

Мёртвая.

Для всех.

Эта мысль не укладывалась в голове. Где-то уже, возможно, запускалась эта ложь. Кто-то произносил её имя в прошедшем времени. Кто-то, может быть, сожалел. А кто-то просто ставил точку и шёл дальше. Мир умеет быстро привыкать к чужому исчезновению.

Владлена представила свою квартиру. Настоящую квартиру — не эту, где она была лишь пленницей чужих решений. Чашка на кухонном столе. Книга на тумбочке. Куртка на спинке стула. Всё то, из чего складывается простая жизнь. И теперь туда нельзя вернуться. Будто её уже вычеркнули из этих комнат, из этих улиц, из всех привычных мелочей.

Где-то в холле тихо щёлкнул телевизор, переходя из режима ожидания, и Владлена вздрогнула. Тереза во сне шевельнулась, но не проснулась. Её мир пока ещё оставался прежним. И именно это одиночество ударило особенно сильно — потому что никто вокруг не мог разделить с ней то, что происходило внутри.

Она обхватила себя руками, пытаясь собраться. Надо было злиться. Надо было думать. Надо было искать выход. Но мысли рассыпались.

И всё же под обидой и яростью сидело ещё одно чувство, от которого становилось только тяжелее: она понимала, почему он это сделал.

Не принимала. Не прощала. Но понимала.

И именно это не давало превратить его в чудовище окончательно.

Если бы он ломал её жизнь из прихоти, всё было бы куда проще.

Но он ломал её, чтобы спасти.

И от такого спасения хотелось кричать.

Владлена повернулась к тёмному коридору, куда он ушёл, и несколько секунд всматривалась туда, словно надеялась, что темнота вернёт его обратно. Но дом молчал.

Тогда она подошла к окну и уставилась на чёрную линию моря. Где-то далеко на горизонте мерцал одинокий огонёк — то ли лодка, то ли маяк, то ли просто чья-то чужая, далёкая жизнь, которой сейчас не было дела до того, что в этом доме только что похоронили человека заживо.

Владлена закрыла глаза.

Сон уже не вернётся. И прежней Владлены, кажется, тоже больше не существовало.

Маттео

Маттео было тяжело вот так оставлять ее одну.

Каждый шаг по коридору отдавался в груди глухой болью, будто он уходил не от ее неё, а от самого себя. За спиной оставалась тишина комнаты, в которой Владлена, возможно, сейчас села на край дивана, не двигаясь и не понимая, как жить дальше после одной-единственной фразы.

Для всех ты мертва.

Он сказал это спокойно. Почти холодно. Так, как должен был сказать человек, который привык отдавать приказы, решать чужие судьбы и не позволять голосу дрогнуть даже тогда, когда внутри все рушится.

Но сейчас, когда дверь между ними закрылась, спокойствие слетело с него, как маска.

Маттео остановился посреди коридора и прикрыл глаза. Перед ним снова возникло ее лицо: бледное, растерянное, с той страшной пустотой во взгляде, которая появляется у человека, когда у него отнимают не просто свободу — прошлое, имя, жизнь.

Она ничего не сказала ему вслед.

И от этого было хуже.

Если бы Владлена закричала, если бы ударила его, если бы прокляла, было бы легче. Ненависть он мог выдержать. Презрение — тоже. Он заслужил и то, и другое. Но ее молчание оказалось куда жестче любого обвинения.

Пусть ненавидит, подумал он. Пусть презирает. Пусть однажды посмотрит на меня так, будто я чудовище.

Главное — пусть останется жива.

Коридор был