Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

Услышав шаги, он поднял голову.

— О, доброе утро, — бодро произнёс он, а потом тут же прищурился, внимательно вглядываясь в её лицо. — Хотя нет. По твоему виду утро не доброе, а скорее уголовно наказуемое. Ты вообще спала?

Владлена ничего не ответила. Подошла к столу, взяла первую попавшуюся чашку и поставила её перед собой чуть резче, чем следовало. Фарфор негромко стукнул о дерево.

Рик молча наблюдал за ней пару секунд, потом осторожно отложил нож.

— Так, — протянул он уже другим тоном, мягче. — Кто умер? Только не говори, что я. Я, кажется, ещё жив.

Она подняла на него уставший, злой взгляд.

— Очень смешно.

— Я старался, — невозмутимо отозвался он. — Обычно людям помогает.

— Ну так найди себе других людей.

Слова прозвучали резко, почти грубо. На миг в кухне повисла тишина. Рик чуть приподнял брови, но не обиделся.

— Понял, — спокойно сказал он. — Юмор отменяется. Кофе, вероятно, тоже не спасёт?

— Меня сейчас вообще ничего не спасёт.

Он не стал спорить. Просто встал, налил кофе в чашку и поставил её перед ней. Без комментариев, без лишних движений, без попытки навязаться. И этот простой жест почему-то задел сильнее, чем если бы он начал расспрашивать сразу.

Владлена сжала пальцы вокруг горячей керамики, чувствуя тепло чашки, но не делая ни глотка.

Рик облокотился бедром о край стола и посмотрел на неё внимательнее.

— Это из-за него, да?

Она стиснула зубы.

— Не надо.

— Владлена…

— Я сказала, не надо! — голос её сорвался неожиданно даже для неё самой. Она резко поставила чашку обратно, кофе плеснул на стол. — Только не начинай сейчас говорить, что он всё делает правильно. Что я должна понять, принять, быть благодарной. Меня от этого уже тошнит.

Рик выпрямился. Весёлое выражение исчезло с его лица, и на миг он стал совсем другим — сосредоточенным, серьёзным.

— Я не собирался говорить тебе, что ты должна быть благодарной.

— Конечно, не собирался, — горько усмехнулась она. — Вы все ничего не собираетесь. Просто решаете за меня. Один говорит, что мне нельзя возвращаться домой. Что я должна исчезнуть. Перестать быть собой. А остальные, видимо, должны просто стоять рядом и делать вид, что это нормально.

Последние слова дались ей с трудом. Ком в горле был таким плотным, что стало тяжело дышать. Она цеплялась за злость, потому что злость была проще, чем то, что поднималось изнутри на самом деле. Но и злость уже трещала по швам.

— Он не имел права, — выдохнула она. — Просто не имел. Как можно вот так сказать человеку, что его жизни больше нет? Что всё, чем он был, теперь надо выбросить? Как будто это одежда, а не… не я.

Последнее слово сорвалось почти шёпотом.

Рик не перебивал. Не отворачивался. Просто стоял рядом и слушал так внимательно, что от этого становилось ещё тяжелее держаться.

— У меня был дом, — продолжила Владлена уже тише, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Была моя жизнь. Обычная, может быть, не идеальная, но моя. Понимаешь? Моя. А теперь мне говорят: забудь. Начни заново. С новым именем. В новом месте. Будто я обязана просто взять и согласиться. Будто у меня нет права даже злиться.

Она осеклась. Губы дрогнули. Несколько секунд ещё пыталась удержаться, но потом всё-таки сломалась.

Слёзы хлынули внезапно — горячо, зло, унизительно. Она сразу отвернулась, прижала ладонь к глазам, будто этим можно было остановить то, что уже невозможно скрыть.

— Чёрт, — выдохнула она сдавленно. — Ненавижу это.

Рик придвинул к ней стул и сел рядом. Не слишком близко, не навязчиво — так, чтобы его присутствие ощущалось как опора, а не как вторжение.

— Эй, — тихо сказал он. — На твоём месте любой бы сорвался.

Она покачала головой, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Я ещё и на тебя наорала.

— Поверь, в моей биографии были утра и похуже, — уголком рта усмехнулся он. — Так что этим ты меня не травмировала.

Владлена невольно коротко всхлипнула — что-то среднее между нервным смешком и новым приступом слёз.

Некоторое время они молчали. Только часы на стене тихо отсчитывали минуты, да где-то в глубине дома хлопнула дверь. Дом жил своей утренней жизнью, и это неожиданно помогало: чужая размеренность не требовала от неё немедленно собраться и перестать чувствовать.

Потом Рик заговорил снова.

— Я не буду врать и говорить, что Маттео мягко всё подал. Он вообще не умеет мягко. У него с этим хроническая катастрофа. Если однажды появится конкурс на самую невыносимую форму заботы о человеке, он возьмёт первое место с огромным отрывом.

Владлена опустила руки и посмотрела на него покрасневшими глазами.

— Это не смешно.

— Нет, — спокойно согласился он. — Не смешно. Но это правда. Он грубый. Жёсткий. И иногда делает всё так, что хочется его придушить голыми руками. Я тебя очень хорошо понимаю.

Она хмуро отвернулась.

— Но? — тихо спросила она после паузы.

Рик вздохнул.

— Но он правда старается для тебя. По-своему, коряво, через силу, через контроль, через свои дурацкие решения, которые звучат как приказ. Но старается. Не потому, что ему так удобно. И не потому, что ему нравится ломать тебе жизнь.

Владлена снова сжала пальцы.

— От этого не легче.

— Знаю.

— Тогда зачем ты это говоришь?

Рик на секунду задумался.

— Потому что иногда легче выдержать боль, если знаешь, что она причинена не из равнодушия.

Эта фраза заставила её замолчать.

Владлена смотрела в стол. На кофейное пятно, расползающееся по светлой поверхности. На собственные руки, которые всё ещё едва заметно дрожали. Она не хотела принимать его правду. Не хотела признавать, что за чужой жёсткостью может стоять нечто большее, чем холодный расчёт. Потому что тогда всё становилось ещё сложнее. И больнее.

— А если я не хочу это выдерживать? — спросила она еле слышно.

— Тогда злись, — просто ответил Рик. — Ненавидь его. Проклинай этот дом и нас вместе с ним. Это ничего не отменяет. Но кое-какие вещи всё равно остаются фактами.

— Например?

— Например, то, что назад дороги, скорее всего, уже нет.

Сказано это было без нажима, без жестокости, и именно поэтому ударило особенно