Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

пуст. Дом спал, но Маттео знал: это лишь видимость. В таком доме никогда по-настоящему не спали. За закрытыми дверями дежурила охрана, камеры выхватывали каждый поворот лестницы, люди на периметре менялись каждые два часа, а внизу, в серверной, кто-то следил за сетью, проверяя, не появился ли новый след, способный вывести врагов к Владлене.

К живой Владлене.

К той, которой по документам больше не существовало.

Маттео провел ладонью по лицу и двинулся дальше. Спать он не мог. Даже мысль о постели казалась издевательством. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним вставали не только ее глаза, но и фотографии, присланные днем: черный автомобиль у старого подъезда, разбитое стекло, пятно крови на ступенях, женская перчатка на асфальте.

Перчатка была не ее.

Но это уже не имело значения.

Кто-то слишком близко подобрался. Кто-то знал больше, чем должен был знать. И сегодня он сделал единственное, что мог: похоронил Владлену для всех.

Даже для нее самой.

Маттео свернул направо и остановился у двери Рика. Из-под нее пробивалась узкая полоска света. Он даже не удивился. Рик не спал — конечно, не спал. В этом доме они оба давно забыли, что такое нормальная ночь.

Маттео вошел без стука.

Рик сидел в кресле у окна, в темной футболке и с ноутбуком на коленях. На экране мелькали строки данных, схемы перемещений, фотографии людей, помеченные красными рамками. Услышав шаги, он не обернулся сразу. Только допечатал что-то, закрыл крышку ноутбука и поднял взгляд.

— Я так понимаю, ты ей сказал.

Маттео ничего не ответил. Молча прошел к шкафу, открыл дверцу и достал бутылку виски. Затем снял с полки два тяжелых стакана. Стекло глухо звякнуло о стол.

Рик смотрел, как друг разливает напитки. В его взгляде не было обычной насмешки. Только усталость и то редкое, почти незаметное беспокойство, которое он старался прятать за шутками.

— Сказал, — наконец произнес Маттео.

Он взял стакан и опустошил его залпом. Виски обжег горло, но боль была слишком слабой, чтобы отвлечь от мыслей.

Рик потянулся за своим стаканом, но пить не стал.

— Ну, по крайней мере, она тебя не убила, — сказал он по обыкновению, пытаясь перевести все в шутку.

Маттео криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего живого.

— Лучше бы убила.

Рик прищурился.

— Ну уж нет. Как бы мы потом без тебя жили? — Он сделал паузу, и уголок его губ дернулся. — Ты бы доверил мне жизнь Владлены?

Маттео налил себе еще. На этот раз не стал пить сразу. Он смотрел в янтарную жидкость так, будто там мог найти ответ.

— Только тебе бы и доверил.

Рик перестал улыбаться.

— Если это правда, то почему ты не прислушиваешься к моим советам по поводу нее?

Тон изменился. Шутливость исчезла. Теперь это говорил не друг, а человек, который слишком долго наблюдал за чужими ошибками и больше не собирался молчать.

Маттео медленно поднял взгляд.

— Потому что пока я жив, она моя ответственность.

Рик поставил стакан на стол, так и не отпив.

— Вот именно в этом твоя проблема.

Маттео хмыкнул.

— У меня много проблем. Будь конкретнее.

— Ты думаешь, что ответственность — это держать ее под замком и решать за нее, когда ей дышать, кому верить и кем быть.

— Я думаю, что ответственность — это не дать ей умереть.

— А она сама знает, что живет?

Маттео резко посмотрел на него.

Рик не отвел глаз.

— Ты видел ее лицо, когда сказал?

Ответ не требовался. Маттео видел. И это лицо теперь стояло между ним и каждой мыслью.

— Рик, — глухо сказал он, — если бы я не сделал этого, завтра ее имя было бы в списке на устранение.

Владлена

К утру Владлена так и не уснула.

Она лежала с открытыми глазами, неотрывно глядя в потолок, на бледные, почти призрачные полосы рассвета, медленно проступающие сквозь плотные шторы, и чувствовала себя так, будто за одну ночь прожила сразу несколько чужих, изломанных, невыносимо длинных жизней. В голове снова и снова, с мучительной настойчивостью, звучал голос Маттео. Новое имя. Новый город. Новая жизнь.

Слова были сказаны спокойно, почти буднично, и именно это пугало больше всего. Как будто он не ломал ей мир, а просто сообщал очевидное — будто человек действительно может произнести вслух несколько холодных фраз, и после этого прежняя жизнь послушно свернётся в плотный, бесполезный ком, который можно выбросить.

Владлена закрывала глаза, открывала их снова, пыталась считать удары сердца, пыталась заставить себя думать о чём угодно другом, но мысли неизменно возвращались к одному и тому же: как он мог? Как мог вот так, без права голоса с её стороны, перечеркнуть всё, чем она была? Всё, что знала. Всё, к чему привыкла. Всё, что считала своим.

К рассвету её тело стало тяжёлым, будто налитым свинцом, глаза жгло от бессонницы, в висках тупо пульсировала боль. Но при этом внутри не было ни вялости, ни покоя. Наоборот — под кожей жила лихорадочная, почти болезненная собранность. Та самая, которая приходит, когда человек ещё не сорвался окончательно, но уже стоит на самом краю. Если она останется здесь, в тишине комнаты, ещё хоть немного, если продолжит вариться в собственных мыслях, то просто сойдёт с ума.

Когда в доме начали раздаваться первые звуки — тихие шаги за стеной, скрип двери, далёкий звон посуды, негромкий шорох чьей-то утренней суеты — Владлена поняла, что больше не выдержит ни минуты.

Она села, провела ладонями по лицу, будто могла стереть с него следы ночи, потом встала. Движения были неловкими, тяжёлыми, как у человека после долгой болезни. В зеркале на неё смотрела бледная, осунувшаяся женщина с покрасневшими глазами и напряжённым, почти чужим выражением лица. Владлена не стала задерживаться на этом отражении. Ей и без зеркала было ясно: прежней себя она не чувствует уже давно.

На кухне пахло свежесваренным кофе и тёплым хлебом.

Этот домашний, мягкий, почти уютный запах сейчас казался особенно жестоким — как насмешка над тем, что творилось у неё внутри. Мир вокруг продолжал жить, дышать, просыпаться, будто ничего не случилось. А у неё ночь распалась на куски, и в каждом из них был страх.

За столом, развалившись на стуле с такой непринуждённостью, словно в мире вообще не существовало ни бед, ни опасностей, сидел Рик. В одной руке он держал кружку, в другой —