Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

сильно. Владлена медленно закрыла глаза. Она и сама это знала. С ночи знала. Просто где-то внутри всё ещё теплилась детская, отчаянная надежда, что кто-то скажет: нет, всё не так, всё ещё можно вернуть.

Никто не сказал.

Рик помолчал, потом вдруг чуть наклонился к ней и уже другим, почти заговорщическим тоном произнёс:

— Хотя, если смотреть совсем цинично, у жизни с нуля есть и некоторые плюсы.

Владлена устало повернула к нему голову.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. Смотри. Во-первых, можно официально похоронить все неловкие воспоминания. Всё, что ты когда-то сказала не тому человеку, не в той интонации, не в тот момент, — всё, конец, этого как бы не было. Во-вторых, новый город — это шанс стать таинственной женщиной с прошлым. Люди таких обычно либо боятся, либо влюбляются. Иногда сразу и то и другое.

Несмотря на злость, Владлена тихо фыркнула.

Рик тут же уловил это и оживился.

— Вот. Уже лучше. В-третьих, новое имя — это вообще недооценённая роскошь. Если старое связано со слишком большим количеством боли, почему бы не выбрать себе такое, которое будет звучать как начало, а не как приговор?

— Ты говоришь так, будто это увлекательное приключение.

— Нет, — мягко ответил он. — Я говорю так, будто пытаюсь найти для тебя хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы не утонуть в мысли, что у тебя всё только отняли.

Владлена молчала.

Эта мысль не спасала. Не исцеляла. Не делала боль меньше. Но в ней не было приказа, не было давления. Он не требовал от неё немедленного согласия. Не пытался отнять у неё право горевать. И именно поэтому его слова проходили глубже, чем ночная жёсткая правда Маттео.

— Я не знаю, смогу ли, — призналась она спустя долгое молчание.

— Никто и не просит тебя смочь прямо сегодня.

— А если я так и не приму это?

Рик пожал плечами.

— Тогда будешь принимать постепенно. Со злостью, с истериками, с желанием всем нам испортить жизнь. Можешь даже начать с Маттео — он переживёт.

На этот раз Владлена действительно слабо улыбнулась. Сквозь усталость, сквозь опухшие веки, сквозь остатки слёз.

Потом улыбка исчезла, и она тихо спросила:

— Ты правда считаешь, что у меня нет другого выхода?

Рик не отвёл глаз.

— Я считаю, что у тебя есть выход. Просто он не тот, который ты хотела.

Она долго сидела неподвижно. Где-то за окном уже окончательно наступило утро. Свет стал ярче, чётче. Дом просыпался, наполнялся звуками, обычной жизнью, и на этом фоне её личная катастрофа больше не казалась концом света. Только концом одной главы. Болезненным, несправедливым, но всё же концом главы, а не всей книги.

Владлена медленно выдохнула.

Ей всё ещё было страшно. Всё ещё больно. Всё ещё хотелось спорить, сопротивляться, кричать, что это не должно происходить именно с ней. Но за ночь она выгорела так сильно, что внутри почти не осталось сил на новый бой.

— Наверное… — начала она и замолчала.

Рик терпеливо ждал.

— Наверное, мне всё равно придётся с этим жить, — сказала она наконец.

Он кивнул. Без победного выражения, без облегчённой улыбки, словно понимал, что это не согласие от слабости, а тяжёлое, выстраданное признание очевидного.

— Да, — тихо ответил он. — Придётся.

Владлена посмотрела на остывающий кофе, потом взяла чашку и сделала первый глоток. Напиток оказался горьким, крепким, почти обжигающим. Почему-то именно это сейчас было нужно.

— Мне всё это не нравится, — сказала она.

— Было бы странно, если бы нравилось.

— И Маттео я всё ещё хочу ударить.

— Вот тут, боюсь, ты не одинока.

Она снова почти улыбнулась, но уже без прежней резкости.

Несколько секунд спустя Владлена выпрямилась, провела ладонями по лицу и тихо, устало добавила:

— Ладно. Я не обещаю, что приму это красиво.

— Красиво и не надо, — ответил Рик. — Главное — что примешь.

Она ничего не сказала, но в этот раз и не стала спорить.

Снаружи утренний свет ложился на кухонный пол ровными прямоугольниками. Всё выглядело слишком спокойно для дня, в который ей предстояло мысленно похоронить прежнюю себя. И всё же в этой обманчивой, хрупкой тишине уже не было той паники, что душила её ночью.

Осталась боль.

Остался страх.

Осталась жизнь, которую у неё отняли.

Но где-то совсем глубоко, почти незаметно, появилось и другое чувство.

Не надежда ещё.

Скорее готовность однажды попробовать выжить в том, что ей навязали.

И сейчас этого было достаточно.

Владлена уже третий день избегала Маттео.

Она делала это упрямо, почти демонстративно, будто между ними действительно можно было выстроить стену из молчания, шагов в разные стороны и нарочито холодных ответов. Она не задерживалась там, где мог появиться он, старалась не оставаться одна в коридорах, не выходила в те комнаты, где чаще всего бывал Маттео, и каждый раз, когда чувствовала его присутствие рядом, ускоряла шаг, будто спасалась не от человека, а от собственной слабости.

На деле всё было куда хуже.

Она злилась на него так сильно, что иногда у неё дрожали пальцы. Злилась до жжения в груди, до сухости во рту, до того унизительного, почти детского желания наговорить ему в ответ таких же жестоких слов, какие он бросил ей тогда. И всё же злость не была единственным, что жило в ней. Под ней, глубже, сидели обида, боль и то мучительное чувство пустоты, которое осталось после его холодного, безжалостного решения.

Она помнила всё.

Каждую фразу. Каждую паузу. Тон, с которым он говорил так ровно, будто отрезал от неё кусок жизни без малейшего колебания. Помнила, как внутри что-то оборвалось, когда поняла: он не просто отталкивает её, он словно вычеркивает её из собственного мира. Не с ненавистью. Не с яростью. Хуже — с пугающей, выверенной необходимостью, будто так и должно быть.

И именно это ранило сильнее всего.

Не его холодность сама по себе. Не резкость. Не даже сама мысль о том, что он способен причинить ей боль. А то, что он делал это так, словно был уверен: иначе нельзя.

На третий день всё изменилось.

Это случилось ранним утром, когда дом ещё тонул в полусне, а за окнами небо только начинало светлеть, медленно выталкивая из темноты серый, прозрачный рассвет. Владлена лежала без сна, уставившись в потолок, когда раздался тихий стук в дверь.

Негромкий. Сдержанный. Почти осторожный.

Она нахмурилась и приподнялась