Демон Ледяных Звезд - Виктория Олейник

Я закашлялась, пытаясь освободиться от этого, но Ашриэль, коротко рыкнув, взял меня за подбородок, и, глотнув оставшегося напитка, впился поцелуем в мои губы. Его теплые губы накрыли мои, согревая, а не испепеляя, и я ахнула, послушно ответив.

Не было сил задуматься о происходящем, я плавала в моменте, ощущая, как губы мужчины исследуют мои, прикусывают и отступают, пробуждая меня. Может быть, поэтому, либо из-за настойчивости демона, я ослабила сопротивление.

Мои одеревеневшие пальцы вцепились в лацканы мужского камзола, хотелось притянуть демона ближе, он был таким теплым! Не обжигающим, как напиток, а согревающим сердце. Он подался ко мне, обхватив меня за талию. Прижимая к себе, словно изголодался по касаниям.

Выдохнула в его губы, не желая отпускать, но, убедившись, что я всё глотнула, он выпрямился, возвысившись надо мной.

— Сядь. — Его голос прозвучал слегка хрипло, но по-прежнему властно. Едва поняла, чего от меня хотят, впрочем, Ашриэль не стал дожидаться подчинения.

Его пальцы нырнули под мою юбку, бесстыдно задирая. Что-то расстроило его, и он, прищурившись, качнул головой.

— Будет болезненно.

Что болезненно, о чем он? В мой заледеневший мозг его слова проникали с трудом, но, когда он дернул вонзившиеся в мои лодыжки побеги, боль была достаточно осязаемой, чтобы я вскрикнула.

Видимо, эти побеги глубоко прокрались в меня. Я застонала от ощущения, будто из-под кожи извлекают веревки — неприятное, болезненное чувство. Справилась с этим только потому, что Ашриэль скользил ладонями по моим ногам, исцеляя чуткими пальцами оставленные бороздки ран.

Эти побеги во мне! Прямо под кожей?

— Потерпи... Терпи, Тея. — Когда мне хотелось кричать, демон накрывал мои губы своими. Это отвлекало от боли, спасало.

Но я все равно зашипела, когда побег вышел из-под кожи на внутренней стороне бедра. Демон немедленно накрыл рану ладонью, исцеляя, убаюкивая боль.

А может быть, и не только. Юбка зашелестела, потревоженная его медленными ласками; он поглаживал мое тело нежными движениями. С каждым его прикосновением боль таяла, растворялась, сменяясь чем-то иным.

Во мне не осталось сил, чтобы прекратить это. Но сквозь всеохватный холод я чувствовала руки мужчины, выводящие узоры, которые разгоняли мою кровь. Жар, собравшийся внизу, не имел ничего общего с чужим теплом. Это был мой собственный, собственный жар, которого я не желала.

Я тихо застонала, невольно поддаваясь этому. Кровь потеплела, изгоняя из меня лед смерти. Губы Ашриэля согревали меня, его ладони... разжигали беспокойство. Стоило бы волноваться о том, что мое тело так реагирует на него, так поддается, но у меня не оказалось воли на это.

Как не оказалось сил остановить его, когда его рука переместилась выше, — опасно близко к краю, — и он, слегка проникнув под край белья, резко отдернул ладонь и выпрямился, как если бы забылся.

— Займитесь ей. Глаз не спускать.

Его голос прозвучал хрипло и отрывисто. Он повернул голову, но так и не посмотрел на меня, вместо этого взмахнул рукой и стремительно покинул комнату. Без него боль вернулась, а с этим — тусклое, глухое чувство холода, что все еще довлеющее надо мной.

— Госпожа... Выпейте...

Меня не надо было уговаривать, все равно ничего не понимала. Я глотнула напиток, вновь испытав облегчение и...

И еще сонливость, внезапно требовательную и настойчивую настолько, что не смогла удержаться в сознании.

— Благодарите Алатара, госпожа, что повелитель успел. Он бы ни для кого такого не сделал, да и не стоило бы, учитывая....

Что нужно было учесть, я не услышала. Сон накрыл меня, а может быть, укрыло лёгкое, как пух, покрывало. Беспокойное, мятущееся забытье стало для меня мукой…

Но и спасением, ведь там не было боли — и не было опасности. Там не было ничего, только тьма...

52

Тьма наползает на меня. Она клубится вокруг, подступая всё ближе. Язычки черного тумана лижут мои ступни, удушающе пахнет сладкими цветами увядания. Шелест и шепот, раздающиеся вокруг, заставляют меня нервно вздрагивать. Оборачиваюсь в попытке увидеть тех, кто следит за мной, провожая каждый мой шаг с жадным нетерпением, но снова не вижу никого.

Эти взгляды преследуют меня. Что-то огромное, мрачное желает видеть меня здесь, но я не могу сказать, что же это.

Может быть, это сам мир — он зовет меня. Манит, соблазняя, но не сулит ничего, кроме смерти. Это обитель скорби. Это мир теней, у которых нет имени.

Я иду вперед, повинуясь притяжению, которому не в силах сопротивляться. Каждый мой шаг наполнен болью и страхом, неизбежностью того, что ждет меня впереди. Колючие побеги цепляются за мою одежду, царапают кожу до крови.

Зачем я здесь? Почему?

— Тея…

Этот шепот сильнее остальных, он околдовывает меня мраком. Тихий, невесомый, совсем как шелест листвы на ледяном ветру. Он пробивается сквозь шепот и хрустальный перезвон, вползает в мои уши.

Мне нельзя идти к нему… но я хочу, хочу увидеть того, кто призывает меня! Мое сердце едва бьется, с каждым шагом мне труднее идти.

— Тея… иди ко мне… скорее, прошу…

Я вздрагиваю, запнувшись об изогнутый корень, выступающий из-под земли. Из моих легких вырывается судорожный вдох, оступившись, падаю на колено, пытаясь уцепиться за тернистый побег.

Тернии жалят мои ладони, впиваются так глубоко, что выступает кровь. Я стискиваю зубы, но не издаю ни звука. Мне нельзя здесь быть! Этот мир — сама смерть.

— Тея… сестра…

Я знаю, кого увижу. Подняв голову, поначалу кажется, что смотрю в ледяное зеркало. Оттуда, по ту сторону, моя копия сужает глаза. Ее губы иссушены, кожа бледна… она, как я. Только в ней больше нет жизни.

— Иди ко мне… иди же…

Она зовет меня, тихо и вкрадчиво повторяя мое имя. Я медленно моргаю, увидев ее протянутую руку. Черные когти незнакомки изогнуты, они обломаны, словно она выбралась из самой могилы.

На меня вдруг нападает страх, но что-то, быть может, оцепенение, не позволяет мне до конца этому поддаться.

— Теяра. — Имя облачком повисает в морозном воздухе, перезванивается эхом