Конгруэнт - Вероника Десмонд

знаю, кому она принадлежит. – Однажды ты украла записи из моего дома, где описывался пациент с врожденной невосприимчивостью к боли.

Святой черт… у него CIP.[29]

Вот почему он никогда не реагировал на порезы.

Вот почему он даже не вздрогнул, когда в него вошел нож.

Чон наклоняется вперед, делая угол проникновения еще более невыносимым, и, обхватив мой затылок пальцами, шепчет прямо в губы:

– Я никогда не знал, что такое страдания, но сегодня я сполна наслажусь твоими, милая. Что, если я буду трахать тебя всю ночь напролет, ты выдержишь, Изабелла? Я хочу, чтобы твоя маленькая упрямая киска навсегда запомнила мой член и то, кому ты принадлежишь.

Моя спина скребется о камень. Я стону, рычу и уже рыдаю под ним, но ему это нравится.

Он трахает меня почти до тех пор, пока я не отключаюсь, а когда я думаю, что все наконец-то закончилось, он переворачивает меня на живот и берет сзади, обхватив своей большой ладонью мое горло.

Я задыхаюсь из-за асфиксии и грубых, жестоких толчков.

Кислород иссякает в моих легких, в глазах темнеет. Периодически он позволяет мне дышать, стимулируя клитор пальцем.

Между ног разливается теплая густая нега. Непристойные звуки, крики и стоны поражают ночную тишину леса.

Мое тело обмякает. Он отпускает мое горло и мягко гладит по спине.

– Ты вызываешь зависимость. – Медленный, мучительный толчок. – Ты сказала, что я чудовище… – Он ускоряет темп. Чувствительные соски трутся о каменную поверхность, и позвоночник простреливает от волны удовольствия. – Но вот как поступают злодеи…

Я кончаю так сильно, что тело трясется и я теряю сознание.

Мир вокруг меня меркнет.

Остаются только он и его острые, как нож, слова:

– Берут свое.

Примечание:

Смена метапозиции – это процесс, при котором человек перестает отождествлять себя с ролью жертвы, наблюдая за своими мыслями, чувствами и поведением со стороны. Это позволяет дистанцироваться от ограничивающих убеждений и обрести психологическую автономию.

Конец I акта

Я просыпаюсь от тихого звука – короткий, равномерный писк, как напоминание, что я все еще жива.

Ноздри щекочет стойкий запах антисептика и аромат свежих цветов – кто-то поставил вазу с лилиями на тумбочку возле кровати.

Я промаргиваюсь. Экран у кровати мигает зеленой линией, считывая работу сердца.

Больничная палата – просторная и безупречно чистая, с мягкими кремовыми стенами и огромным окном, через которое серое небо смотрит на аккуратно подстриженный сад.

Входит доктор, задает мне глупые вопросы, раздраженно светя своим маленьким фонариком прямо в глаза. Перед уходом он кидает на меня странный взгляд, будто собирается что-то сказать, но останавливается, передумав.

Я остаюсь одна. С шумом монитора и с тяжелым ощущением, что вот-вот что-то произойдет.

Я вздрагиваю, услышав стук в дверь, и, повернув голову, вижу Мириам. Она сжимает зубы, увидев повязку у меня на шее, затем ее взгляд скользит по моим синякам и следам от чужих пальцев.

– Как я выгляжу? – тихо говорю я, пытаясь разрядить обстановку, а затем мое сердце падает в желудок.

Ее голубые глаза покраснели и опухли от слез. Лицо до болезненности бледное. Она выглядит так, словно пережила немыслимое горе.

…Он делает шаг и говорит тихо, но ровно:

– Я был предельно серьезен, Ашборн.

Сколько себя помню, тетя никогда не волновалась обо мне так сильно, а это значит…

– Что произошло? – спрашиваю я помертвевшим голосом. – Скажи мне.

Она не двигается с места. Просто смотрит.

Его глаза опасно вспыхивают. Знакомые нити страха натягиваются внутри, словно тонкие жилы, готовые лопнуть при малейшем движении.

– …Если ты оттолкнешь меня, если я услышу «нет», если ты снова меня предашь…

Я вижу, как ее охватывает ненависть. Мои внутренности сжимаются от того, что она молчит.

Я отчаянно хочу понять, но боюсь услышать правду.

– Мириам…

Она резко перебивает:

– Я говорила тебе не лезть в это. Я просила тебя держаться от него подальше. Это твоя вина, Изабелла.

Мое дыхание обрывается. Рыдания рвутся наружу прежде, чем она продолжает.

Нет.

Нет. Нет. Нет.

Лукас.

– Его нашли на заднем дворе. Официальная версия: он покончил жизнь самоубийством. Я надеюсь, что ты не сможешь с этим жить. Прощай.

– …Мне придется убить тебя, но я не ограничусь примитивной смертью, я сделаю так, чтобы ты умерла в мучениях. И не только ты, но и твоя семья. Мой интерес часто нестабилен, и чем раньше он закончится, тем быстрее ты исчезнешь из моей жизни.

Он тянет меня за локоть, откидывает волосы с плеча и делает глубокий вдох, щекоча дыханием мою шею – прямо возле бьющейся сонной артерии. Впервые я слышу подобие эмоции в вечно холодном голосе – это злость:

– Думаешь, мне это нравится?.. Думаешь, мне нравится, что ты залезла в мою голову?

После ее ухода в больничной палате повисает тишина, не считая мерно работающего прибора, и я осознаю, что кричу.

Мне снится сон, о том, как он приходит ко мне. Гладит волосы, целует кожу.

Его голос странно дрожит, когда он шепчет всего одно слово – «прости».

У меня больше нет сил сопротивляться. Я просто хочу умереть.

Я не смотрю на него. Не могу. Маленькая птичка оригами лежит на столе, освещенная тусклым светом. Мой шепот такой тихий, что я не уверена, слышит ли он меня:

– Я разрушу твою жизнь… Я убью тебя.

– Ты можешь попытаться, милая. – Сухие губы в последний раз целуют меня в лоб. – Ведь я не смог…

Акт II. 6 лет спустя…

Сцена 1. Апроприация

«…I gave my heart to her

Я отдал ей свое сердце.

She has my heart

Мое сердце принадлежит ей.

I rose to kiss her

Я поднялся, чтобы поцеловать ее,

But the flower fell apart

Но цветок распался»

Unloved – Her

Кембридж, Англия.

Феникс

«…И десять рогов, которые ты видел на звере, сии возненавидят блудницу, и разорят ее, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне».[30]

Иоанн описывает великую грешницу, «сидящую на звере багряном», – женщину, держащую золотую чашу, полную мерзостей. Поэтому она названа «Вавилоном великим, матерью блудниц и мерзостей земных».