Три испытания - Кристи Каннинг

вины, — невозмутимо продолжает он, терпеливо приближаясь ко мне и, наконец, останавливаясь всего в нескольких метрах. — Ты потратила годы на поиски четырех мужчин, именно четырех, которые могли бы любить тебя и никогда не завидовать другим. Четырех мужчин, которые могли бы создать такую связь, какой с тех пор не было ни с кем другим. Ты искала, пока не нашла их, потому что, в отличие от всех остальных детей, у тебя есть терпение. Ты эгоистично уклонялась от всех своих обязанностей, пока не нашла их, потому что знала, что они нужны миру, и ты хотела, чтобы они были твоими. И ты единственная, кто мог создать их такими, какие они есть.

Я морщу лоб, потому что не понимаю, почему он целует меня в задницу и оскорбляет одновременно.

— Ты эгоистичное существо, созданное для того, чтобы быть такой. Ты требуешь от жизни многого, будто имеешь на это право. Ты нарушаешь законы равновесия и убеждаешь себя, что можешь все уравнять несмотря на то, что больше никому не позволено этого делать без смертного приговора. — Он улыбается, когда говорит это, хотя я понятия не имею, почему. — Потому что ты эгоистично уверена, что они на самом деле не могут убить тебя, потому что ты поддерживаешь равновесие. Поэтому ты поступаешь так, как тебе заблагорассудится, не заботясь о последствиях, — продолжает он.

— Звучит очень разумно, если только я на самом деле не нарушаю драгоценного равновесия, — чувствую необходимость заметить я. — Но кто-то же меня убил. И скорее всего, это был дьявол.

Он улыбается так широко, будто это ему знакомо. Я указываю на логику после того, как он запугал меня их версией этой истории.

— Действительно, это так. Вот почему они — те, кто обижается, — никогда не притворяются, что замечают это. Я понятия не имею, как ты это сделала, не нарушив равновесия. Это противоречит всем мыслимым законам, и меня беспокоит, как сложилась твоя судьба, если это вообще сработало. Но ты всегда была умной и эгоистично самоотверженной. Ты любимица Люцифера.

Он действительно пытается навязать идею папиной дочки.

— Я не знаю, благодарить тебя или дать пощечину, — говорю я ему, искренне озадаченная планом действий, который мне нужно предпринять, прежде чем я улизну от его непредсказуемости. Это может быть заразительно.

— У тебя не было ни совести, ни сочувствия, ни чувства вины, но у тебя был разум. Никакой жадности, поэтому твои способности рассуждать позволяли тебе проявлять излишнюю силу без уважительной причины.

— Значит, я не взорвусь, потому что разозлилась? — спрашиваю я, искренне заинтересованная в этом.

Я поняла, что меня нелегко вывести из себя. Меня ситуации либо забавляют, либо пугают. Я не такой злой человек. Ревную? Черт возьми, да. Злюсь? Обычно нет. Но все же.

Его улыбка снова расплывается на лице.

— Конечно, нет. Я хочу сказать, что ты так сильно любила, что сделала невозможное.

Он подходит ближе, вкладывая дневник мне в руку, но не отпуская его несмотря на то, что я сжимаю на нем свою ладонь. Пока он говорит, его глаза не отрываются от моих.

— Ты на редкость бескорыстна. А значит, есть причина, по которой ты все это затеяла. И ты была готова найти мальчиков, но ожидала, что у тебя останутся воспоминания или, по крайней мере, больше знаний. Я уверен, что в этих дневниках ты найдешь все, что тебе нужно. Я помогу, если ты позволишь. Я скучаю по чувству любви, которое можешь дать только ты, — говорит он, и последние слова звучат немного тихо.

Он выпускает дневник и делает шаг назад.

— Вот почему я заслужу возможность вернуться в твою жизнь. Такая огромная любовь исходит только от тебя. Несмотря на то, что все говорят, именно поэтому ты была любимицей своего отца. Потому что как ты могла не быть такой?

Он прочищает горло и делает шаг назад, когда мои глаза без всякой видимой причины наполняются слезами.

— Убей своего отца, если должна, Пака. Но ты совершишь серьезную ошибку, если добьешься успеха.

Он начинает уходить, и я бросаюсь вперед, чтобы преградить ему путь.

— Земля раскалялась от моих прикосновений. Было ли это из-за того, что я была так далеко от них, или это происходило из-за того, что их связь была непрочной.

— Непрочной? — спрашивает он, и в его голосе звучит замешательство.

— Они не были вместе и, очевидно, часто ссорились после моей последней смерти. Я испытывала сильную физическую боль, и…

— Ты — Апокалипсис. На самом деле, когда страдает твое равновесие, страдает и контроль над твоей очень сильной, разрушительной натурой. Если бы их связь причиняла серьезный вред, тогда да, ты, скорее всего, пострадала бы от последствий, и мир заплатил бы за это.

Отлично. Так что, в конце концов, я могу случайно сорваться. Он большой, жирный лжец.

Это было бы дерьмовым поступком — случайно уничтожить мир только потому, что я неуравновешенная. Я заметила, что людей гораздо легче убить, чем адских монстров.

— Ты можешь подсказать мне, как разобраться в моем языке? — перевожу я тему, не делясь с ним своими внутренними размышлениями.

— Единственный, кто думает так же, как ты, — это ты, Пака. Что бы ты ни хотела узнать, ты разберешься в этом сама. Просто постарайся сделать это вовремя.

Он похлопывает меня по щеке и уходит.

Вовремя для чего?

— В данный момент я ненавижу, когда ко мне прикасаются посторонние, — бросаю я ему в спину.

— Я знаю, — говорит он, не оборачиваясь.

Мудак.

Глава 17

Я разворачиваюсь и быстро иду по коридорам, стараясь не обращать внимания на безжалостное и совершенно невыносимое сердцебиение, бешено колотящееся в моей груди. Я собираюсь стать по-настоящему хорошей актрисой.

И еще манипулировать.

Манипулирование не является моей чертой, так что я сама по себе не могу перехитрить дьявола. Просто потрясающе.

Или умереть. Я все еще могу умереть.

Я начинаю думать, что это была ужасная идея.

Почему я считаю, что могу послать все к черту? Неужели я настолько самонадеянна в своем тщеславии?

Я начинаю разворачиваться и планирую отказаться от своей миссии, пока не буду более подготовлена, затем вижу фотографию. Это близнецы.

В их глазах появляется мрачный огонек, и они оба ухмыляются, будто съели голову своего учителя или что-то в этом роде. С ружьями на бедрах, они гордо стоят.

Я читаю табличку под ними, хотя мне уже пора уходить.

Вильям «Девил Энс» Хэтфилд и Рэндольф «Оле Ран'ай» МакКой

Потери — незначительные

Исторический эффект — по-прежнему самая легендарная кровная месть на сегодняшний