Когда мотылек полюбил пчелу - Пеппер Винтерс

Я пытался вернуться к ним. Я боролся с тьмой и цеплялся за то последнее, что связывало меня с миром живых, – воспоминание, которое то вспыхивало, то вновь угасало.

На вкус как дым, оно пело словно вода.

Она.

Девушка, которая держала в своих пальцах пламя… нет, не пламя.

Солнечный свет.

С ее пальцев срывался солнечный свет, он вился вокруг ее ладоней. Золото лилось вниз, и капли чистого золота утопали в земле и становились чем-то большим.

Я застонал. Лихорадка тащила меня дальше. Голову вело от болезни, тело дрожало от тошноты, хотя… у меня ведь больше не было тела…

От меня осталась одна только мысль. Лихорадка рассказывала историю за меня, а разум медленно умирал.

Голова полнилась различными существами. Животными, которых я в своем одиноком путешествии не встречал.

Такими большими, что они соперничали в размере с увенчанными снежными шапками горами. Зверями такими прекрасными, как жемчуга, которые я нашел в дымящемся неподалеку ущелье. В ускользающем разуме появлялось все больше животных, что дышали огнем и плавали в морях. Хищников, что сотрясали землю: в дыхании их жил ветер.

Тьма кружилась. Выворачивала меня наизнанку, переворачивала с ног на голову.

Я не знал, как вернуться к воющим волкам, что оплакивали меня. Я бежал за животными, в которых не было никакого смысла – лишь магия.

Я бежал на ногах, которых не видел, и плыл сквозь тени, которым не было конца. Ах, как хотел бы я, чтобы они остановились и посмотрели на меня. Рассказали, кто они. Откуда пришли и куда идут.

Но животные продолжали свой путь – слишком быстро для того, чтобы я смог их как следует разглядеть. Наконец они исчезли, и я вновь остался один в темноте.

Я плыл в черноте, и время потеряло для меня всякое значение.

Волки замолчали. Сердце мое не билось. Мне хотелось сдаться. Утонуть. Плыть. Исчезнуть.

И желание мое медленно исполнялось: тьма тянула меня вниз, и я тонул, тонул, тонул, пока не оказался на самом дне смертельной бездны.

Я открыл глаза – все вокруг было черным. Пятнистый воздух пульсировал и словно дрожал. Я оказался в совсем другом мире.

Серебристые духи – шары такие же яркие, как луна, но мелкие, поместившиеся бы на моей ладони, – кувыркались и плыли мимо. Я попытался до них дотронуться – провести пальцами сквозь этот странный серебряный свет, – но у меня не было пальцев.

Я был ничем. Ничем, кроме темноты.

И какая-то часть меня с этим боролась.

Я кричал губами, которых у меня не было. Несуществующее сердце бешено колотилось.

Я посмотрел вверх, в чернильную бесконечность, пытаясь разглядеть, куда я упал. Заглянуть за зарево серебряных духов, танцующих вокруг, внутри, во мне.

Не знаю, как долго я там пробыл: секунду или же тысячелетие. Но вдруг медленно, очень медленно… что-то начало меняться.

Холодная пустота потеплела и засияла.

Светом, который ослеплял алым и золотым. Нити цвета проявились: внизу – осенняя бронза, наверху – летняя желтизна. Косяк серебряных звезд заволновался, подплыл поближе, растворился в моей темноте, сквозь нее, и появился по ту сторону с черными нитями, собранными в моей бездне.

Вкус у проплывающих сквозь меня звезд был разный. Одни – резкие и сладкие, другие – горькие и тающие на языке. Но все они звенели гармонией, и довольством, и покоем.

И свитый внутри меня в тугой комок страх начал рассеиваться. Я перестал бороться.

И расслабился.

Обрел покой.

Начал тонуть в нем.

Становиться им.

Избавлялся от пут, которыми были когда-то мое тело и кости. Превращался в нечто другое.

Я открыл свои настоящие глаза. И вспомнил.

Я проснулся резко. Болезненно.

Так яростно, что лежащие рядом с моим холодным, умирающим телом волки – они согревали меня своей шерстью, только что отпев обо мне погребальную песнь, – вскочили в ужасе. Они разбежались в стороны, скуля и хныкая, и спрятались в пещере. А потом Салак зарычал, и звери вернулись.

Меня больше не грели, и кожу закололо прохладой. Я медленно сел. Двигаться было тяжко и больно. Все затекло. Пальцы казались такими же гибкими, как стволы деревьев. Сердце билось медленно, слишком медленно. Я застонал и покачал головой, стараясь изгнать из черепа черные облака. Проморгался – глаза словно затянуло пленкой. Они не хотели смотреть.

Все было таким холодным.

Пальцы моих ног, рук… даже кости.

По жилам у позвоночника будто бы не кровь текла, а чистейший лед.

Я поежился и обхватил себя рукам. Зубы застучали. Ужасающее, какое-то погребальное чувство потери и тоски по дому душили меня.

Мне хотелось вернуться туда, откуда я выбрался. Хотелось стать тем, кем я был на самом деле.

Мышцы заныли. Сквозь затуманенный разум прорвался вопрос.

Кто я такой?

Я… я не помню.

Наполнившееся наконец сердце вновь сделалось пустым. Все, что вспомнил я в той бесконечной бездне, разлетелось на осколки, растворилось в дыме.

Видения серебристых звезд и девушка, чьи пальцы блестели солнечным светом… я свернулся в клубок, отчаянно застонав.

Я снова опустел.

Потерянный, одинокий и до костей продрогший.

Меня коснулся мех. И мокрый нос. Тихий жалобный рык заставил меня открыть глаза.

Я моргнул – зрение отказывалось сфокусироваться. Но оно наконец вернулось ко мне. И я посмотрел прямо в глаза альфы.

Тело дернулось – так он стоял близко. Так нависал надо мной.

Прежде полные тепла желтые глаза лидера моей стаи сияли недоверчивым золотом. Волк оскалился, показав черные и розовые десны. Зарычал и опустил голову, направив на меня острые витые рога.

– С-салак? – прокашлял я.

Горло болело, словно я не пил несколько дней. Я облизал сухие, потрескавшиеся губы и внезапно осознал, как же хочу пить. Целую реку бы выпил. Жажда захватила меня с такой же яростью, с какой смотрел на меня сейчас альфа. Он смотрел на меня так, словно никогда не спасал мне жизнь и не приглашал в свое логово.

Конечности перестало терзать льдом, и я скривился и встал на колени. Сердце заколотилось сильнее, будто двигаться – это для моего тела невиданная роскошь. Дрожа, я протянул руку волку.

Я чувствовал себя таким целым и таким настоящим… но теперь внутри меня вновь зияла знакомая забывчивость. Однако волков я помнил. И я должен был дотронуться до Салака, почувствовать шерсть пальцами, убедить себя в том, что меня покинули не все.

Салак склонился вперед, прижав уши и все еще рыча. Он понюхал мои пальцы, качнул головой и уставился на меня в недоумении.

Холод внутри меня наконец начал таять: я вновь почувствовал