Подарок для Медведевых - Ая Кучер

Его взгляд — острый, резкий, прожигающий. А потом целует. Совсем иначе.

Его губы твёрдые, горячие. Целует так, будто вырезает на мне своё имя. С силой, с накатом. Без лишних движений.

Я стону. Отдаюсь. Позволяю. Не борюсь. Он отпускает резко. Словно вырвал часть меня и оставил себе.

Тимур подаётся вперёд. Его движения — мягкие, игривые. Его пальцы поглаживают шею.

Мужчина касается уголка рта, потом второго. Прикусывает, скользит языком. Не торопится. Дразнит. Мурлычет:

— С Новым годом, птичка.

Я улыбаюсь сквозь поцелуй. В глазах — слёзы от переизбытка.

Оказывается, встречать Новый год с поцелуями оказывается невероятно прекрасным.

Шампанское греет изнутри, по телу ещё гуляют искры от поцелуев.

Рустам прижимает меня крепче, перетягивая на свои бёдра. Тимур садится рядом, закидывает мои ноги на себя.

Поглаживает, рисует круги на моей коже.

Арман рядом. Он не трогает. Просто сидит. Но его взгляд… Проклятье. Он прожигает.

Я чувствую его так, будто он прикасается глазами к моей шее, груди, коленям.

Кажется, я даже вспоминаю, как его пальцы держали мою талию, когда он двигался во мне. И становится жарко. Снова.

— А как вы обычно Новый год празднуете? — спрашиваю, стараясь справиться с эмоциями.

— Никак, лапуль, — фыркает Рустам. — Просто еда, бухло и чтоб никто не трогал.

— Бывает — работа, — добавляет Арман. — Нихера интересного.

— Ну вот, — я прищуриваюсь. — Так вы просто не праздновали нормально! С атмосферой, огоньками, списками желаний и салатами! С пледом, уютом, традициями!

— У нас теперь плед есть, — невозмутимо замечает Рустам, сжимая меня крепче. — И салат ты поела. И традиции, так сказать, установили. Охуенные традиции. Нам зашли.

Я прикусываю губу. Смущение подбирается. Плечи поднимаются. Щёки пылают.

— Могли бы хотя бы промолчать…

— Зачем? — мурлычет Тимур, его пальцы скользят чуть выше по бедру. — Мы же честные, птичка. Всегда говорим как есть.

— А раз вы такие честные… — начинаю неуверенно, глядя на огонь. — Ну… Как вы вообще… Жили? До этого всего. В детстве.

— Ты это серьёзно? — Рустам хмыкает. — Прям сейчас хочешь душевных разговоров?

— Ага. Сейчас самое время. Уют, шампанское, вы полуголые… В общем, располагающая обстановка.

— Ты странная, птичка. Но ладно… — Тимур усмехается, лениво чертя пальцем по моему бедру. — Ты вроде шаришь, что росли с опекуном. В разное время нас взял. По факту… Мы его дедом считали.

— Почему?

— Ну, он тогда нам казался пиздец старым, — хмыкает Арман. — Угрюмый. Из бывших военных. Всё по уставу, всё строго. Нас он особо не жалел. Зато дал всё, что мог. Крышу. Жёсткие правила. Дисциплину.

— Ох. То есть… Он был с вами жестоким?

— Он нас не бил, — резко добавляет Рустам. — Если ты про это. Но и не гладил по головке. Пацаны должны выживать, уметь постоять за себя. Он нас так и растил. Через тренировки, задачи, контроль. Каждый день как подготовка к чему-то. Мы выросли — и поняли, к чему он нас готовил.

Я тихонько охаю. Ближе прижимаюсь к Рустаму. Хотя хочется обнять каждого из них.

Я понимаю, что это лучше, чем в приюте. Что их воспитывали. И это взрослые мужчины, им лишняя нежность чужда.

Но…

Они ведь были маленькими. Мальчики, парни. Мне кажется, им всё равно была нежность. Забота. Женская рука.

А получается, что у них какая-то военная подготовка была без выходных.

— Он сделал всё, чтобы мы не сдохли, — продолжает Тимур, смотря на огонь. — Даже больше. Чтобы мы стали сильнее всех вокруг. Он дал нам всё. Просто по-своему.

Я сжимаю губы. Внутри будто что-то переворачивается. Тепло и горько одновременно. Я не знаю, что сказать.

— Так… — прочищаю горло, спрашиваю тихо. — А были хоть хорошие моменты? Не только этот устав и подготовка к жизни?

— А то, — Рустам усмехается. — Дед, конечно, жёсткий был, но у него была башка на месте. Он не мучил нас. Просто не нянчил.

— Он нас возил на стрельбы, — Тимур наклоняется чуть ближе, его пальцы продолжают чертить невидимые узоры на моей коже. — Не детские, конечно, но… Давал почувствовать, что мы — кто-то. Что мы — команда. Учил держаться друг за друга.

— И гонял по утрам. Каждый чёртов день. Три круга вокруг дачи, потом тренировки. Я, кстати, один раз пытался сбежать. Типа — свобода, отстаньте. Спрятался на дереве.

— И?

— И он просто вышел с кружкой кофе, встал под деревом и начал читать вслух газету. Молча. Минут сорок. Мне стало настолько скучно от сложных слов, что я спустился.

Я смеюсь. Настояще. Они улыбаются тоже. Даже Арман, хоть и едва заметно.

— А когда мы жарили мясо на костре? — хмыкает он. — Охуенно было. И ночёвки в лесу.

Я слушаю. С каждым словом — будто подглядываю за тем, что обычно скрыто. За тем, что не показывают. Не рассказывают.

И от этого хочется их обнять. Всех. Разных. Жёстких, колючих, но таких… Настоящих.

Я дотрагиваюсь до руки Тимура. Второй — глажу плечо Рустама. Глядя в глаза Арману, тихо произношу:

— Он, наверное, гордится вами.

— Он бы сказал, что пиздец разочарован, — ржёт Рустам. — С нами девчонка симпатичная, а мы — базарим.

— Дурак!

Шлёпаю его по плечу. Мужчины смеются, но я вижу на их лицах лёгкое смущение.

Постепенно слова мужчин начинают терять смысл. Превращаются в фон, как треск камина.

Их голоса убаюкивающие, ровные. Слышу что-то про дедовский нож, про пожар в гараже, про то, как Тимур разлил керосин на ботинки и бегал, как бешеный.

Я хихикаю сквозь сон:

— Горящий Тимур… Как супергерой… С запахом шашлыка…

— Ты уже спишь? — уточняет Рустам.

— Нет… Я просто… Лежу с глазками закрытыми и слушаю внутри…

— Что ты там слушаешь внутри, лапуль?

— Музыку. Из космоса. Шшшш…

Слышу их усмешки. Тепло расползается по телу. Мозг отключается.

Последнее, что слышу