Голос океана - Келси Импиччике

— Я учила своих братьев и сестер сражаться, — с гордостью сказала она и рассмеялась. — Их пятеро, так что практики у меня было хоть отбавляй. — Когда она заговорила о них, по её лицу пробежала тень. Это выражение было до боли знакомо Селесте. Тоска по дому. — Давай на сегодня закончим. Завтра повторим сегодняшние движения и начнем учиться атакам и парированию.

Необъяснимым образом очередь мыть посуду снова выпала Селесте. Снова. Рейден не пришел на ужин, предпочтя остаться в постели. Киями, которая уже несколько раз мыла посуду, вернулась к штурвалу. А Торбен и Бастиан, как обычно, испарились сразу после того, как трапеза закончилась. Насир настаивал, что найдет их, но Селеста отмахнулась от его предложения. Поэтому они вдвоем убрали со стола и принялись за работу, используя обычную скудную порцию воды и китового жира, чтобы отмыть остатки еды с каждой тарелки.

Они работали молча, плечом к плечу. Насир мыл посуду, а Селеста вытирала её полотенцем и расставляла по местам. Это была привычная, спокойная рутина. Насир не был любителем пустых разговоров, что очень облегчало жизнь Селесте. Но когда он всё же заводил беседу, ему нравилось узнавать других получше. Поэтому её не особо удивило, когда он выбрал тему для разговора.

— У тебя есть семья на родине?

Селеста кивнула и подняла пять пальцев.

— А… вас пятеро? Считая родителей и тебя?

Она снова кивнула.

— Я всегда хотел, чтобы у меня были братья или сестры.

Селеста подняла взгляд от своей работы и склонила голову, слушая.

— Мои родители умерли, когда я был ещё молодым, — он не отрывал глаз от дела. — Мы жили в Порт-Уоррене, когда не стало моего бабы. Мы переехали туда, чтобы я мог учиться на врача, как он. Но после его смерти мы уже не могли позволить себе оплатить мое обучение.

Он закончил мыть тарелку и передал её Селесте. У неё возникло чувство, будто она вторгается в чужую тайну, хотя он говорил с ней напрямую.

— Вскоре умерла моя матушка… и я отправился странствовать в поисках работы. В Этории не многие хотели нанимать сумреданского мальчишку, который не закончил учебу.

Селеста закончила вытирать тарелку и бережно поставила её к остальным. Она взглянула на лицо Насира. Он смотрел на неё в ответ. В его глазах не было груди, лишь прямота и открытость. Это случилось с ним давно. Это было частью его жизни, но рассказывать об этом ему не было больно.

— Я перебивался случайными заработками. Оказалось, что я хорош на кухне. Моя матушка научила меня всему, что знала сама. В конце концов, я попал на «Сломанный компас», где и встретил Торбена. — Уголки его губ тронула личная улыбка, которую Селеста видела уже много раз. Улыбка, предназначенная только для Торбена.

— Чаще всего жизнь идет совсем не так, как хочется, — сказал Насир, и вокруг его темно-карих глаз собрались добрые морщинки. — Но чаще всего всё складывается именно так, как должно.

Селеста позволила его словам осесть в душе. После стольких дней в дрейфе она не была уверена, что когда-нибудь снова обретет твердую почву под ногами.

Насир снова повернулся к работе.

— Можешь подать мне ваниль? Бутылка липкая, хочу её отмыть. Она в шкафу.

Она кивнула и подошла к шкафчику, достала липкую бутылку. Повар взглянул на неё мельком и нахмурился.

— Это оливковое масло, милая, — сказал он, забирая у неё из рук бутылку. Селеста вспыхнула, когда он отложил свои дела, чтобы самому достать ваниль. Вернувшись, он посмотрел на неё с нечитаемым выражением лица. — Ты не умеешь читать?

Она опустила взгляд в пол.

— Не смущайся. Мне всегда не нравилось то, что большинству женщин отказывают в образовании, — он поставил бутылку на стол. — Хочешь научиться? Это облегчило бы общение.

Глаза Селесты расширились. Она действительно может научиться читать? Писать? Сердце пропустило удар при мысли о том, что она наконец-то сможет по-настоящему разговаривать с членами экипажа.

Она кивнула и указала на пол.

— Хочешь начать прямо сейчас?

Селеста снова кивнула, и он рассмеялся.

Первый урок письма прошел именно так, как и следовало ожидать. Насир сел с Селестой в пустой столовой, освещенной лишь подвешенным над ними фонарем. Он дал ей два пера и пергамент. Селеста не могла удержаться, чтобы не провести по ним руками, наслаждаясь тем, как перо щекочет пальцы и какой мягкой на ощупь кажется бумага. Сначала они разобрали цифры и буквы всеобщего наречия. Перо казалось в руке таким же неудобным, как и вилка, когда она впервые взяла её в руки. Насир писал по одному символу, а она старалась повторить. Но если его цифры и буквы были аккуратными и ровными, то её — кляксами и каракулями. Некоторые из них были настолько ужасны, будто кальмар выплеснул чернила прямо на страницу.

Насир оказался поощряющим, хоть и немногословным учителем. Он был прямолинеен и мягко поправлял её, когда она совершала ошибку. Они практиковались добрую часть часа и даже попытались освоить несколько простых слов, прежде чем перешли к чтению. Но поскольку Селеста не могла говорить, это создавало определенные трудности.

— Я знаю, что существует язык жестов, но, боюсь, я им не владею, — признался Насир. — Меня учили читать, произнося буквы и слоги вслух. Может, попробуем через ассоциации?

И тогда Насир тщательно выписал буквы и прочитал их вслух, чтобы Селеста могла запомнить, как они звучат. Затем он старательно написал слова для предметов, находящихся в комнате: стул и свет, стол и книга, ты и я. Он медленно произносил каждое слово по несколько раз, затем разрезал пергамент на кусочки с отдельными словами и перемешал их. Селеста брала слово, пыталась прочитать его и указывала на соответствующий предмет в комнате. Метод работал отлично, и вскоре она запомнила, как выглядят эти слова.

Они занимались еще час, пока Селеста не зевнула.

— Оставь их себе и попрактикуйся. Продолжим завтра.

Она кивнула, веки её слипались, и собрала со стола пергамент, перо и чернила. Когда она встала, мышцы отозвались протестом на каждое движение. Давно она не чувствовала такой физической боли и ментальной усталости, но при этом внутри было чувство удовлетворения. Она помахала Насиру на прощание и начала свой путь к каюте, передвигаясь с трудом. Каждый шаг был неловким, и она едва не рассмеялась над собой. У неё ушли циклы,