Елена Троянская. Возмездие - Сьюзен Уилсон

Я оттащил его во двор, где в лужах крови лежали, раскинувшись, как пловцы, трупы его братьев. Воздух провонял мертвечиной. Я ходил от одного мертвого царевича к другому, оценивая стоимость их доспехов. В моих ушах все еще отдавались эхом их крики или, что скорее, то были крики, доносившиеся с верхних этажей, где пилийцы старого царя Нестора должны были вытаскивать попрятавшихся женщин, чтобы потом погрузить их на повозки. Во двор вывалили еще пилийцы под предводительством Антилоха, младшего сына Нестора.

Я снял шлем и взъерошил мокрые волосы. Пот покрывал щеки и шею.

– Все, что еще передвигается на двух ногах, отправляется на повозки, – сказал я пилийцам. – Трофеям вреда не причинять.

Антилох поддержал мой приказ. Он подошел к фонтану в центре двора, где мой колесничий, Автомедон, ополаскивал лицо и голову.

– Автомедон и Антилох, организуйте погребальные обряды для царя. – Вынесите его за стены и убедитесь, что никто его не осквернит.

– А его братьев? – спросил Автомедон.

Я нагнулся и закрыл глаза царевичу.

– Их нужно раздеть, и пусть дворец станет их могилой.

Мои мирмидоняне восприняли это как команду и принялись освобождать трупы от нагрудников тонкой работы, кинжалов и остроконечных мечей. Увидеть эти трофеи после возвращения в Трою им вряд ли пришлось бы. Ахейское собрание наградило бы ими так называемых «лучших людей» – царей, которые никогда не принимали участия в набегах, однако прибывших из самых известных цитаделей. Агамемнон оставит все самое соблазнительное себе, хотя единственное, что он делал, это охранял берег залива от чаек в наше отсутствие. Остатки должны были выставить напоказ перед армией в качестве посула будущих наград, чтобы скучающие по дому люди не подняли мятеж.

Мирмидоняне и пилийцы методично выносили из дворца все ценное и сгоняли на задний двор новоиспеченных рабынь.

– Сегодня вы храбро сражались, – сказал я им и указал на повозки, нагруженные награбленным. – Вы снова доказали, что достойны, и я настаиваю на том, чтобы каждый из вас получил награду. – Я подождал, пока стихнут одобрительные возгласы. – А теперь превратите дворец в огромную могилу, чтобы никто не сказал, что мы бесчестим мертвых.

Работы по доставке дерева и сооружению во дворе погребального костра продлились далеко за полдень. Разоренные залы наполнили всем, что могло хорошо гореть и не представляло никакой ценности: старой одеждой, подушками, циновками, коврами, высушенным навозом. Потом я приказал людям в последний раз осмотреть дворец, не осталось ли там выживших или ценностей, вывести повозки с переднего двора и в довершение велел поджечь дворец.

Воины с головнями в обеих руках сновали по лестницам. Внутри глинобитных стен будет полыхать как в печи. Я вернулся в тронный зал, где убил молодого царя Минеса, и поджег коврик с бурыми пятнами высохшей крови царя. Потом поджег деревянные троны его и царицы. Как недолго просидел здесь Минес. Я представил себе его царицу, как она сидит с ним рядом и смотрит на террасы, где ее женщины стоят, смеясь или слушая, или проходят мимо, направляясь на свидания. Эти самые террасы должны были вскорости обрушиться и образовать могильный курган для придворных, чьи тела лежали по всему залу. Вздохнув, я вышел обратно во двор.

Когда погребальный костер царевичей хорошо разгорелся, я приказал мирмидонянам и пилийцам покинуть дворец.

Автомедон, проходя мимо, слегка ударил меня кулаком.

– От такого костра у Зевса на небесах ноги разогреются! Жители Лирнесса не смогут сказать, что мы плохо с ними обошлись. Заметь, они вообще много сказать не смогут.

Я немного помедлил, завороженный завихрениями пламени погребального костра. Было жаль, что мертвые горят одни, что их женщины не смазали их тела, плакальщицы не оплакали и не принесли жертвоприношений. Хотя плача будет достаточно в повозках, и не только лишь по мертвым.

Когда жар стал невыносимым, я через коридор вышел в передний двор. И только тогда я обратил внимание на громкий рев пламени. Из некоторых окон на верхнем этаже вырывался дым, пламя облизывало оконные конструкции. На какой-то пугающий миг мне показалось, что вместо дворца Минеса от рук Одиссеевых приспешников горит дворец моего отца, в окне стоит Неоптолем, и его бесстрастное лицо озаряется оранжевым сиянием. Рот его открыт. Воздух пронзает крик.

Я услышал крик не детский, а женский. И метнулся обратно в коридор.

Во дворе дым был настолько густым, что мне с трудом удавалось различить очертания галерей наверху. Пламя любовно обвивало колонну у фонтана. Мое внимание привлек кусок желтой материи на краю чаши: вуаль. Я схватил ее, намочил и обернул вокруг лица.

С каждым новым шагом по лестнице непроходимая стена жара грозила преградить мне путь. Я едва добрался до середины, когда терраса на противоположной стороне двора с оглушительным треском рухнула в погребальный костер. На пол повалились тела людей и балки.

На верхнем этаже передо мной предстал ряд раззявленных дверных проемов. Я позвал, но рев пожара заглушил мой голос. Легкие жгло. Для чего я рискую жизнью ради одной чужеземки? Лучше оставить ее наедине с выпавшей ей судьбой.

По балконному поручню навстречу мне быстро подбиралось пламя. Глаза резало, и я, выбрав дверь наугад, ринулся к ней сквозь жар и дым.

В комнате появлялись и исчезали очертания тлеющих предметов: буфет, стол. Я упал на колени и пополз к окну. Мои пальцы запутались в ткани. Подол платья? Я пошарил вокруг. Рука? Щека и ухо.

Женщина лежала на боку. Ее веки подергивались. Сделав последний вдох через уже сухую вуаль, я сорвал ее со своего лица и обернул вокруг ее. Закинув ее безвольное тело на плечи, я, шатаясь, направился к выходу из комнаты.

На лестнице плясали клоки пламени. Ступеньки угрожающе стонали, пока я как можно быстрее пробирался во двор. С моей стороны погребальный костер уже погас; к нам, когда я быстро шел мимо, направляя остатки сил на то, чтобы выбраться из бушующего пламени, тянулись почерневшие руки и ноги.

Глаза резало, в горле першило. Шатаясь, как пьяный, я вывалился в передний двор. Ко мне бросились какие-то фигуры. Ноги подкосились. Я из последних сил положил женщину на землю, а сам рухнул рядом и перекатился на спину.

Надо мной согнулся Патрокл. Он поднял меня в положение сидя, и я лишь смутно осознал, что натужный кашель и рвотные позывы исходят от меня самого. Патрокл смочил водой из фляжки тряпицу. Приложил ее к моим разъедаемым дымом глазам, а к губам поднес фляжку. Я сделал несколько глотков в тщетной попытке смягчить горло.

Убрав тряпицу, я отвел руку Патрокла с фляжкой в сторону женщины.

– Дай ей.

Патрокл убрал вуаль