Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская

Петерсон присоединился к просьбе жены и добавил, что сам заедет за Линдой на машине. В это время за пальмами у рояля послышались возгласы, аплодисменты. Сюзанна села за рояль, эффектно откинула назад боа подняла крышку и стала разминать пальцы. Линда подошла ближе, с тайной завистью глядя на молодую женщину. Как ей хотелось вот так же сесть и уронить руки на клавиши. Бывая у Зибертов, она всегда посматривала на роскошный концертный «Стэнвей». Точно такой же, только черный, старинный, был у них дома. Сколько же она не играла, два года? Да, почти два года. Наверное, и пальцы стали непослушными, потеряли гибкость.

Однажды, еще осенью, она слышала, как Сюзанна исполняла Брамса. Сама Линда играла этот фортепианный концерт более мягко и лирично, как учила ее бабушка, окончившая в свое время Петербургскую консерваторию.

А сейчас Линда услышала Шопена, оценила высокую технику исполнения, но опять подумала, как не хватает Сюзане нежной романтичности шопеновской музыки. Чтобы постичь всю тонкую грусть чудных ноктюрнов, надо испытать ее хоть раз самой и чтобы, играя, какое-то неуловимое, давно забытое воспоминание тревожило сердце. Именно так говорила Линде бабушка…

Сюзанну долго благодарили, аплодировали. К ней подошла старая дама с трясущейся головой, о чем-то долго говорила. Наконец, Сюзанне удалось освободиться от назойливой старухи, она подошла к Петерсонам и Линде, присела на диванчик и взяла у проходившего лакея бокал вина.

- Ненавижу старость! – заявила она, отпивая глоток.- Не близость смерти, нет, а начинающийся распад личности. Мелочность, консерватизм. С человеком становится бессмысленно разговаривать.

- Ты жестока, Сюзанна,- сказала Хильда.

- Ничуть, дорогая. К старости все заметнее и недостатки внешности и недостатки ума. Ах, молодость проходит удивительно быстро, и надо ей пользоваться по-настоящему.

- Что-то изрек, что молодость это не что иное как средство обеспечить себе старость,- заметил Петерсон.

- Глупости! Подумай, Эрвин, молодость – это все: мечта, красота, силы, любовь! Вот когда человек чувствует себя неспособным любить, значит, прошла молодость.

- Да, старость всегда печальна,- проговорила Линда.- Но уметь быть старым – это искусство, и владеют им лишь немногие.

- И очень немногие, к сожалению,- согласилась Сюзанна и вдруг заметила подходившего к ним Ортеля.- Боже мой, Эдди! И как это вы решились покинуть своих старушек, этих божьих одуванчиков!

- Ах, милая Сюзанна! Тяготы старости – те же тяготы жизни, но лишь усиленные,- сказал Ортель.- Старость – это тиран, который под страхом смерти запрещает нам все наслаждения юности. Эти милые дамы лишены радостей и надежд, не судите их. Впрочем, Уильям Бок сказал в свое время, что настоящая жизнь начинается в пятьдесят лет. В эти лета человек овладевает тем, к чему стремился, приобретает то, что можно отдавать другим, познает то, чему можно учить и расчищает то, на чем можно строить.

- Милый Эдди, позвольте сделать вам замечание.

- Какое же, моя прелесть?

- Вы чересчур много времени проводите в женском обществе и усвоили там прескверную привычку серьезно разговаривать о пустяках.

- Сюзанна, вы коварное создание! – воскликнул Ортель.- Петерсон, может быть вы знаете, за что она гневается на меня?

- Я вовсе не сержусь на вас, хотя есть за что, -Сюзанна погрозила журналисту пальцем.- Вы становитесь политиком, господин Ортель. Ну, расскажите нам, что делается на международной арене.

- Вы слишком высоко цените меня, сударыня. Вот перед вами представитель Министерства иностранных дел, он лучше меня осведомлен о современных событиях.

- К сожалению, наши министры и члены парламента узнают все новости от журналистов,- усмехнулся Петерсон.

- Расскажите, господин Ортель, о переговорах в Вашингтоне,- попросила Линда.

- С МИДом Англии?

- Да. Мы знаем, что обсуждались советские границы сорокового года.

- Обсуждались. Но теперь в центре внимания вопрос, как предотвратить революционный подъем в Европе.

- О чем вы говорите, Ортель? – ужаснулась Сюзанна.

- Да, да, сударыня. Блок фашистских государств трещит по всем швам. В странах-союзницах Германии усилилось недовольство войной. Разгром четырех армий стран-сателлитов Германии под Сталинградом не прошел даром. Престиж Германии в их глазах подорван.

- Вы правы,- сказал Петерсон.- В Тихом океане Япония терпит поражения от США.

- Италия вообще стоит на грани выхода из войны,- поддержала мужа Хильда.

Сюзанна прищурилась и строго взглянула на журналиста.

- Это известно всему миру, господин Ортель, но не дает вам право предугадывать исход войны, как это пытались вы сделать в своей последней статье.

- Я репортер и пишу, что думаю.

- Вы прежде всего немец!

- Дорогая Сюзанна… Природа сказала женщине: будь прекрасна, если можешь, мудрой, если хочешь, но благоразумной ты должна быть непременно. Вашу ручку, мадам. Слышите, фокстрот.

Сюзанна, все еще хмурясь, подала Ортелю руку. Танцуя, они продолжали громко спорить.

Линду пригласил какой-то пожилой господин. Во время танца она через плохо прикрытые двери в глубине пустой столовой заметила Артура. Он стоял спиной и говорил по телефону. Но Линду заинтересовало то, что за ним хмуро наблюдал отец. Вот он отозвал в сторону жену, взглядом показал на сына, обменялся с ней несколькими словами. Г-жа Зиберт побледнела, но улыбаясь, вернулась к своим дамам, а отец прошел к сыну, плотно прикрыв за собой дверь.

« Интересно,- с насмешливым любопытством подумала Линда.- Папаша чем-то недоволен».

Артура она увидела минут через десять. Он вышел из столовой вслед за отцом, поискал взглядом Линду и на следующий танец пригласил ее. Девушке он показался озабоченным. « У него какие-то неприятности»,- подумала она.

- Вы не устали, Линда?

- Немного.

- Хотите мороженого?

- Да. С удовольствием.

После вальса Артур подвел Линду к столику в уголке, где сидела Сюзанна со своим поклоннмком. Лакей подал мороженое в вазочках и белое вино. Ортель в прихожей прощался с дамами. Многие уже ушли. Артур подсел к Линде.

- Ты опять звонил ей? – прошипела Сюзанна ему в ухо.

- Замолчи! – бросил в ответ Артур и покосился на Линду.

Девушка лакомилась мороженым, сделав вид, что ничего не слышала. Вскоре все засобирались домой. Петерсоны предложили завезти домой Линду. Артур был явно чем-то расстроен и поэтому не возражал.

Была ясная ночь с легким морозцем. Линда распрощалась с хозяевами, махнула Артуру и села на заднее сиденье «мидовского» лимузина. Швейцар распахнул ворота, и автомобиль выехал за ограду.

21.

Дней через пять Линда прогуливалась в центре города. Был удивительно теплый