Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

у него были другие методы. Если он не заставит Валле говорить, он так и не узнает, кто на самом деле дергает за нитки. А пока он не узнает этого, Владлена будет в опасности.

В это же время в особняке Владлена сидела на кухне. Огромный дом казался ей чужим и настороженным, будто знал о происходящем больше, чем ей позволяли услышать. Тереза разливала чай, и звон ложечки о фарфор в мертвой тишине звучал почти вызывающе.

— Вы зря не спите, деточка, — тихо произнесла она, садясь напротив. — Маттео знает, что делает. Он всегда был таким: если решал что-то защитить, шел до конца.

Владлена обхватила чашку ладонями, не чувствуя тепла.

— Защитить или присвоить? — спросила она. — Иногда мне кажется, что я для него редкий трофей, который прячут от чужих глаз. Он ведь даже не говорит со мной о том, что происходит.

Тереза грустно улыбнулась, и в ее лице проступила усталая, тихая мудрость.

— Когда мужчина его склада любит, он строит стены. Он думает, что за ними женщина в безопасности. Но он не понимает главного: женщине нужно стоять рядом с ним на стене, а не ждать в подвале. Маттео боится не врагов. Он боится своей слабости. Вы — его первая настоящая слабость за очень долгие годы.

«Слабость…» — Владлена горько усмехнулась про себя. Какое странное слово для чувства, которое выжигает все внутри. Если она — его слабость, то он — ее плен. И все же в этой цепи было что-то страшнее тюрьмы: взаимная зависимость, от которой нельзя отступить.

В порту в этот момент вспыхнул ад.

Первый выстрел с глушителем разрезал тишину, за ним последовала короткая автоматная очередь. Маттео прыгнул к трапу, уходя от пуль, которые выбивали щепу из настила. Один из охранников Валле рухнул в воду с глухим всплеском. Рик уже работал с левого борта, прижимая противников к укрытию и не давая им поднять головы.

Марко Валле выскочил на палубу, пытаясь сбросить швартовы. Он был крупным, с широкой шеей, в тяжелой кожаной куртке и со старым шрамом, пересекавшим лицо. Увидев Маттео, он оскалился и вскинул обрез.

— Ты опоздал, принц! — крикнул он и нажал на спуск.

Маттео перекатился за стальной кнехт. Дробь искромсала металл в дюйме от его головы. Он не стал стрелять в ответ. Вместо этого бросился вперед, сокращая дистанцию. Завязалась жестокая, почти бесшумная схватка — короткие удары, рывки, захваты, хруст металла и чужих костей.

Валле был силен и отчаян, но Маттео двигался быстрее. Удар локтем в челюсть, захват запястья, разворот — и вот уже голова Марко с глухим треском ударилась о стальной борт яхты. Обрез вылетел из его рук и исчез в темной воде.

Маттео прижал его к палубе коленом.

— Где он? — прорычал он. — Говори, пока я не решил, что ты слишком мало знаешь.

Валле закашлялся, выплевывая кровь.

— Он… он не Лис… — прохрипел он. — Это Вито…Сарни. Он… В адвокатской конторе… Ждет звонка завтра в полдень…

Маттео замер.

Это меняло не просто план. Это меняло все.

Он не дал Валле договорить — ударом в челюсть заставил его потерять сознание, а затем коротко бросил Рику:

— Забираем.

После того как Марко Валле, связанного и уже почти не способного держаться на ногах, загрузили в фургон, на заброшенной пристани воцарилась странная, вязкая тишина. Мотор фургона глухо урчал, фары резали предрассветную серость, выхватывая из темноты ржавые контейнеры, мокрый бетон и тонкую дрожащую рябь на воде.

Рик, не говоря ни слова, обошел машину и сел на пассажирское сиденье к Маттео. Дверца захлопнулась слишком громко.

Несколько секунд он просто сидел, глядя перед собой. Потом опустил взгляд на руки. Кровь уже успела подсохнуть на костяшках, забиться под ногти, темными неровными полосами пройтись по пальцам. Рик поморщился и потянулся к бардачку.

— Он что-то успел сказать? — спросил он, одновременно роясь внутри в поисках влажных салфеток.

В бардачке обнаружились только старая карта, пачка патронов, перчатки, сломанный фонарик и несколько чеков, которые давно потеряли всякий смысл.

— Да чтоб тебя… — пробормотал Рик, раздраженно захлопывая бардачок. — У тебя в машине вообще бывает что-то человеческое? Салфетки, вода, жвачка, не знаю… хоть мятные конфеты?

Маттео, сидевший за рулем, медленно повернул к нему голову. Его лицо оставалось неподвижным, как вырезанное из камня, только на виске едва заметно пульсировала жилка.

— Вокруг нас вода, Рик, — сухо сказал он. — Или ты ждешь, что я подам тебе ее в хрустальном стакане?

Рик несколько мгновений смотрел на него, а потом неожиданно коротко рассмеялся. Смех вышел хриплым, уставшим, но настоящим.

— Да, — он кивнул, открывая дверцу. — Ты прав. Было бы глупо умереть от отсутствия салфеток на берегу залива.

Они оба вышли из машины.

Холодный воздух ударил в лицо. Пахло солью, водорослями, машинным маслом и металлом. Где-то вдалеке скрипнула цепь на пришвартованной лодке. Вода лениво билась о бетонные плиты, будто вымеряла время.

Маттео шел молча, чуть позади Рика. Его шаги были ровными, тяжелыми. Он держался слишком спокойно — именно так он выглядел в те моменты, когда внутри уже принял решение, но еще не произнес его вслух.

Рик спустился ближе к воде, присел на корточки и опустил руки в ледяную черноту. Вода обожгла кожу, смывая кровь рывками, будто нехотя. Красные разводы на несколько секунд расползлись по поверхности и исчезли в ряби.

— Так что он сказал? — повторил Рик уже тише.

Маттео остановился у него за спиной. Некоторое время он смотрел не на друга, а на темную линию горизонта, где небо начинало светлеть.

— Он сказал, что это Сарни.

Рик продолжал мыть руки еще секунду. Потом движение замерло.

Вода стекала с его пальцев обратно в залив. Он медленно выпрямился, будто услышанное дошло не сразу, а с задержкой, преодолев какую-то внутреннюю стену. Сделав еще пару шагов по инерции, он резко остановился и обернулся к Маттео.

— Этот самый? — спросил он глухо. — Наемник, который…

— Да, — перебил Маттео. — Он.

Имя повисло между ними тяжелее любого выстрела.

Вито Сарни.

В узких кругах его произносили негромко. Не из уважения — из суеверной осторожности. Были люди, которые убивали грубо, шумно, оставляя после себя следы, трупы, страх и слишком много вопросов. Сарни был другим. Он исчезал раньше, чем кто-либо понимал, что он вообще появился. Его боялись не за жестокость,