Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

вдоль кромки воды, не размыкая рук. Но в подвале виллы, далеко от шума прибоя, Вито Сарни уже осознавал: его прежняя жизнь в роскоши мертва. И единственное, что он может предложить в обмен на глоток воздуха, — это имя женщины, которая завтра в полдень снимет трубку в адвокатской конторе.

Цепь замкнулась. Завтрашний полдень должен был стать финалом, но для Маттео и Владлены он мог стать лишь началом настоящего пожара.

Маттео это понимал, именно поэтому решил, что здесь и сейчас он будет думать не о чем, он просто побудет с ней, потому, что завтра он любой ценой спасет её.

Они шли вдоль кромки прибоя уже, наверное, целый час. Сначала говорили о каких-то мелочах: о странной музыке, доносившейся из бара на набережной, о чайке, которая явно приняла Маттео за человека с едой и долго сопровождала их с возмущённым криком, о том, что ночной ветер у моря пахнет свободой, солью и чем-то невозможным.

Потом наступило молчание.

Но оно не было неловким.

Владлена поймала себя на том, что впервые за долгое время не ждёт опасности из-за каждого поворота, не прислушивается к шагам за спиной, не ищет взглядом тени у машин и окон. Рядом с Маттео всегда было напряжение — тяжёлое, незримое, словно под дорогой вместо земли лежали натянутые струны. Он был человеком, который замечал слишком много, просчитывал слишком быстро и никогда не расслаблялся до конца.

И всё же сейчас… сейчас было иначе.

Он шёл рядом, засунув руки в карманы тёмных брюк, в расстёгнутой у ворота рубашке, с чуть влажными от морского воздуха волосами. Ветер трепал прядь у его виска, и Маттео время от времени раздражённо откидывал её назад. Это движение почему-то казалось Владлене почти домашним, живым, не имеющим ничего общего с тем холодным, опасным человеком, каким она увидела его впервые.

В этот момент они действительно могли сойти за обычную пару.

Простую влюблённую пару, которая сбежала от шумного города к морю, чтобы гулять босиком по песку, спорить о глупостях и смотреть, как лунная дорожка дрожит на воде.

Не было угроз.

Не было чужих имён, произносимых вполголоса.

Не было людей, которых надо было найти, остановить, убрать из их жизни любой ценой.

Были только они.

Владлена вдруг подумала, что это и есть самое страшное — когда среди всего хаоса тебе дают маленький кусочек счастья. Такой крошечный, почти случайный, но от него потом больнее всего отказаться.

Она украдкой взглянула на Маттео.

Он смотрел вперёд, туда, где берег изгибался тёмной линией. Лицо у него было спокойное, но Владлена уже научилась различать оттенки этого спокойствия. У Маттео было много масок: равнодушие, холодность, усталость, насмешка, угроза. Сейчас на нём не было ни одной. Вернее, была самая редкая — тишина.

И именно поэтому вопрос сорвался с её губ неожиданно даже для неё самой.

— У тебя есть какая-нибудь мечта?

Маттео остановился не сразу. Он сделал ещё шаг, будто вопрос догнал его с задержкой, потом повернул голову и удивлённо вскинул бровь.

— Мечты бывают у тех, кто перед сном представляет себе идеальную жизнь, — сказал он после короткой паузы. — Разве я похож на человека, который этим занимается?

Владлена тоже остановилась. Волна докатилась до её ступней, холодно лизнула пальцы и отступила, оставляя вокруг ног серебристую пену.

Она задумчиво посмотрела на него, чуть прищурившись.

— Если честно, ты похож на человека, который не спит вообще.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Наблюдательная.

— Очень, — серьёзно кивнула она. — Но сейчас не об этом. Все о чём-то мечтают.

— Не все.

— Все, — упрямо повторила Владлена и пошла дальше, заставляя его двинуться за собой. — Просто некоторые называют это по-другому. Планами, целями, стратегией, необходимостью. Но в глубине всё равно есть что-то, ради чего человек утром открывает глаза.

Маттео взглянул на неё сбоку.

— Ты сейчас пытаешься вскрыть мне череп и посмотреть, что внутри?

— Нет. Для этого мне не хватает медицинского образования.

— Приятно слышать.

— Я пытаюсь понять, что заставляет тебя вставать с постели.

Он молчал дольше обычного.

Владлена уже подумала, что он не ответит. Маттео умел не отвечать так, что человеку становилось ясно: дверь закрыта, ключа нет, а если попробуешь постучать ещё раз — пожалеешь.

Но сейчас он не был раздражён. Скорее… растерян.

Почти незаметно.

Никогда в жизни у Маттео никто не спрашивал такого.

Не так.

Не с любопытством, за которым нет выгоды. Не с расчётом. Не пытаясь узнать слабое место, которым потом можно воспользоваться. Даже родители — если слово «родители» вообще можно было применить к людям, которые дали ему фамилию, деньги, воспитание и ледяное понимание, что любовь всегда требует результата, — никогда не спрашивали его о мечтах.

У него спрашивали об успехах.

О цифрах.

О долгах.

О врагах.

О том, кто предал, кто полезен, кто опасен.

Ему говорили, что нужно делать. Чего нельзя допускать. Каким он должен стать. Что слабость — роскошь, которую не оплачивают.

Но никто ни разу не спросил: «Чего хочешь ты?»

Этот вопрос задел в нём что-то тонкое, давно спрятанное. Не больное даже — забытое. Как старая струна в закрытом футляре: стоит коснуться, и она вдруг отзывается звуком, хотя ты был уверен, что инструмент давно сломан.

Маттео отвернулся к морю.

Луна лежала на воде неровными осколками. Волна разбивалась о берег и снова собиралась, как будто море каждую секунду рушилось и тут же строило себя заново.

— У меня есть цели, — произнёс он наконец. — Мечты нет.

Он сказал это спокойно. Почти сухо. Но Владлена услышала в его голосе то, что он сам, возможно, не хотел слышать: усталость человека, который слишком долго выживает и уже не помнит, каково это — хотеть чего-то не потому, что иначе нельзя, а потому, что душа тянется.

Она открыла рот, чтобы возразить, но Маттео опередил её.

— И о чём же мечтаешь ты?

Она усмехнулась краешком губ.

Вот он. Ушёл от ответа так ловко, будто поставил между ними стеклянную стену: прозрачную, красивую, почти незаметную, но всё-таки стену.

Владлена поняла, что он до сих пор не готов открыться ей.

И, что хуже всего, не знала, будет ли готов когда-нибудь.

Она наклонилась, подняла с песка маленькую ракушку, покрутила её между пальцами. Ракушка была неровная, с отколотым краем, но внутри поблёскивала перламутром.

— Раньше я мечтала стать фотографом, — сказала она после паузы. — Очень