Убей меня, люби меня - Хэй Янь

Когда мешочек полетел в огонь, Мэй Линь тут же подумала: зря она попросила поставить здесь жаровню. Затем ее мысли перенеслись к Муе Ломэй. Если бы та не выхватила мешочек, Мужун Цзинхэ не стал бы кидать его в огонь, даже если бы он ему не понравился. И Мэй Линь оставила бы его себе.

Девушка почувствовала, как внутри закипает гнев, еще когда Муе Ломэй только появилась на пороге. Сейчас от этих мыслей ярость становилась все сильнее, сердце болезненно сжалось, а в голове стало пусто. Хотелось выплеснуть чувства наружу.

Раздалось два шлепка. Очнулась Мэй Линь от острой боли – горели щеки и лоб. Она поняла, что упала на пол, а по лицу ее струится что-то холодное.

Непонятно, когда Мужун Цзинхэ успел встать со стула, но он стоял, заслонив собой Муе Ломэй. Его лицо пылало от злости, а взгляд был ледяным. Из-за плеча его выглядывала Муе Ломэй – левая щека покраснела, в глазах недоумение.

Наверное, Мэй Линь во время приступа гнева ударила Муе Ломэй, а за это Мужун Цзинхэ ударил ее саму. Пожалуй, так и было… Да, так и было.

– Вон! Не попадайся больше мне на глаза! – Мужун Цзинхэ указал на дверь, тут же повернулся к ней спиной и с жалостливыми глазами бросился к Муе Ломэй.

Мэй Линь не думала, что сможет улыбнуться в этой ситуации, но все-таки улыбнулась – так, что губам и лбу стало еще больнее. Когда она поднялась, у нее потемнело в глазах. Девушка ухватилась за какой-то предмет, чтобы не упасть, немного подождала и, придя в себя, медленно направилась к выходу. Позади звучали нежные слова утешения, адресованные другой женщине. И что удивительно, в сердце Мэй Линь не было печали. Казалось, все силы разом покинули ее тело. Ноги подкашивались.

– Цин Янь, живо к лекарю! – откуда-то издалека раздался голос Мужун Цзинхэ, полный боли и тревоги.

У Мэй Линь зазвенело в ушах, и, не заметив под ногами пустоты, она оступилась и полетела головой вниз.

В лицо девушке ударил холодный ветер со снегом, глаза застелило снежной пеленой, и она больше ничего не видела. Руки ее инстинктивно искали какую-то опору, но потом она протерла глаза – и не увидела вокруг ничего, кроме белой мглы. Видимо, пытаться бессмысленно. Она зажмурилась и провалилась во тьму.

Пульсирующая головная боль не давала покоя даже во сне. Сквозь закрытые веки пробивался тусклый мерцающий свет. Кто-то рядом говорил, но слов было не разобрать. Затем на лицо капнуло что-то холодное и потекло по вискам. Стало больно – она содрогнулась всем телом и резко открыла глаза.

Первое, что увидела Мэй Линь, это бесстрастное лицо Цин Яня. Тот, заметив, что она пришла в себя, растерялся, а затем несколько смущенно покосился на фарфоровый пузырек у себя в руке. Он случайно плеснул слишком много средства на лицо – знал, как сильно оно жжется.

Но его смущение длилось недолго, и вскоре он обрел свой обычный бесстрастный вид.

– Поживи у лекаря и лучше никуда не ходи, – тихо сказал он и вроде бы собирался уйти, но замешкался. – Рабам нужно просто терпеть. Ты сегодня поступила опрометчиво. Если бы господин не… – Но он не договорил, развернулся и вышел.

Мэй Линь проводила Цин Яня взглядом, а потом уставилась на старую поперечную балку с облупившейся краской. Наверное, Плешивый сейчас во внешних покоях – как обычно, греется у огня и посасывает трубку.

Подумав о словах Цин Яня, она невольно усмехнулась. Да, не зря он напомнил, что, как бы высоко ни ценил их Мужун Цзинхэ, они все-таки обыкновенные рабы. Нужно просто терпеть. А требовать ничего нельзя.

Мэй Линь понимала, что, если бы Мужун Цзинхэ не дал ей пощечину, Муе Ломэй выхватила бы меч. А может, ее постигло бы куда более суровое наказание.

Только холод в его глазах оказался страшнее любого меча. Сердце Мэй Линь покрылось льдом и, наверное, уже никогда не согреется.

Получается, он сердился на нее – ведь она подняла руку на дорогую ему женщину. Стоит ли сейчас благодарить его за то, что в порыве ярости он все же подумал о защите Мэй Линь?

Девушка прикрыла глаза ладонью, сделала два глубоких вдоха и одним движением поднялась с постели. Видимо, оттого что она встала слишком резко, а ци и кровь еще не восстановились, у нее потемнело в глазах, и она опять едва не упала.

Мэй Линь постаралась удержаться, вцепившись пальцами в одеяло, – а затем сбросила его с себя.

Она обмакнула палец в горячую воду и вывела на столе: «Уходим».

Плешивый замер с трубкой во рту, затем вытянул шею, чтобы проверить, закрыта ли дверь, и невнятно пробормотал:

– Тебя что, так избили, что ты умом тронулась?

Стояла жуткая стужа и к тому же глубокая ночь – конечно, он не понимал, с чего она вдруг решила покинуть дворец.

Мэй Линь покачала головой. В глазах ее читались ясность и твердость.

Если она не уйдет, Муе Ломэй воспользуется шансом и обязательно ей отомстит. А Мужун Цзинхэ… Когда у него были разорваны меридианы, Мэй Линь казалось, что она будет думать о нем всю жизнь. Но увидев, что он так легко швырнул в огонь мешочек для благовоний, в который она вложила столько души, она ясно осознала: нет, не будет. Да, она совсем не мастерица и раньше не делала таких мешочков – может, он и правда некрасивый. Но она ведь даже не собиралась дарить ему этот мешочек. Думала оставить себе.

«Я бы с таким не смог появиться на людях…»

Он ведь не только о мешочке говорил. Он имел в виду и Мэй Линь.

Она просто безымянная смертница из Аньчана, наложница во дворце принца, шпионка в розыске. Такая, как она, никогда не сможет быть рядом с ним. Мэй Линь и раньше понимала это, но все же любила его – что тут поделаешь? Теперь же, услышав от него эти слова, она не только испытала боль, но и осознала: где-то глубоко в душе у нее все это время жила пустая надежда.

Неужели она останется здесь, разрешая ему пользоваться собой, и будет и дальше наблюдать, как он нежничает с другими женщинами? Это под силу только святой.

Плешивый, видя ее решимость, снял меховую шапку и почесал голову.

– Ну, раз надо уйти – пусть. Только давай дождемся завтрашнего дня, а то мои старые кости не выдержат такого холода.

Да, наверное, он прав. Если