Огненные сердца. Все, что осталось от нас - Кира Сорока

ревную к Тимофею или кому-то из одноклассников, – говорю я серьезно. – Но, конечно, меня будет бомбить, если какой-то ушлый тип вновь начнет к тебе подкатывать. Но это будет не ревность, нет. И не страх, что ты уйдешь от меня. Это будет страх за тебя. И не говори мне, что ты такая чертовски самостоятельная, что со всем справишься сама. Потому что это не так.

– Я ничего и не говорила, – улыбается Алина.

– Вот и молчи. – Перевернувшись, накрываю ее своим телом и осторожно целую. Рана на губе мешает целовать так, как хочется. – Когда ты покажешь мне? – шепчу, проводя губами по ее скулам, щекам и уголкам рта. – Я хочу взглянуть на проект до того, как мы выйдем его защищать. А вдруг я не согласен с тем, что ты там написала?

– Ну… Тебе придется смириться, потому что я ничего тебе не покажу, – мурлычет Алина, целуя меня в кончик носа и в здоровую щеку.

Я спускаюсь к ее шее.

– И что, договориться – не вариант? – Легонько прикусываю местечко, где часто бьется венка.

Алина запрокидывает голову, дышит поверхностно и часто. Я спускаюсь к ключицам. Мой напор усиливается, несмотря на то, что губа вот-вот вновь лопнет.

Господи… когда там уже март?

Уткнувшись носом в ее шею, издаю болезненный стон. Алина гладит меня по волосам, зарывается в них пальцами.

– Сам же сказал, что я еще не дозрела, – поддевает она с хитрецой в голосе.

– Покусаю тебя сейчас, – бормочу недовольно.

Нас отвлекает ее телефон, который начинает издавать какие-то звуки. Много звуков. Приходится прерваться, потому что мне хочется узнать, что там происходит. Сползаю с Алины и ложусь рядом.

– Это просто уведомления из мессенджера, – вздохнув, она тянется к телефону. – Ого… Тридцать сообщений в школьном чате. Я начинаю жалеть, что вновь туда добавилась. Как-то страшно открывать.

Ее палец зависает над экраном.

– Дай сюда. – Я забираю телефон и сажусь, прислонившись к изголовью кровати.

Мой телефон молчит, потому что стоит на беззвучном. Ничего важнее Алины, когда я с ней, у меня просто нет. И кто бы ни позвонил, это может подождать.

Алина тоже садится, укладывает голову на мое плечо. Я кликаю по чату. И первое, что мы видим в самом начале вереницы сообщений, – это ее фото. Точнее, их два. На одном лицо Алины покрыто мелкими прыщиками, на втором – лицо чистое, кожа идеальная.

– Да господи!.. – болезненно стонет она, пряча лицо в ладонях. – Какие же они идиоты… Так, а кто это скинул? – Резко оторвав руки, она вновь смотрит на экран.

Это сделала Маша. Идиотский поступок, надо признать. Даже с этими псевдопрыщиками, которые нарисованы фотошопом, Алина все равно королева. А такие, как Жданова, – просто завистливые идиотки.

Алина рычит от негодования.

– Ну вот зачем, а? Зачем я снималась для этой дурацкой рекламы?

– Ты правда будешь париться об этом? Мышка, пора научиться получать кайф от того, что люди к тебе неравнодушны. В твоей жизни всегда будут завистники.

– Ага. И всегда будут девчонки, которые положили на тебя глаз. Твои чертовы фанатки. – Она щипает меня за бок.

– Это да… – смеюсь я. – Но у них нет шанса. – Чмокаю ее в висок.

Алина проводит по экрану пальцем, переходя к сообщениям под фотками. В основном это стикеры с ржущими рожами. А вот Милана решила высказаться.

Милана:

Ни за что не стала бы участвовать в такой рекламе. Фу!

Ей ответил Халидов.

Руслан:

Тебя и не возьмут.

Ну что ж… Хоккеист прав.

Следующее сообщение от Купидонова.

Максим:

Да забейте вы на эти фотки. У меня есть сенсация поважнее.

А следом… скрин моей странички «ВК». Странички Егора Грозного.

Максим:

Узнаете? Никакой он не Коршунов.

Наверное, стоило закрыть эту чертову страницу.

Алина затихает и, кажется, даже не дышит.

Следующий скрин – старая новость о суде над моим отцом. О том, как он брал взятки, отмывал бабки, как благодаря продажному прокурору разные ублюдки избегали тюрьмы.

Костя:

Ни фига себе! Как ты вообще это нарыл?

Максим:

Столярова назвала его настоящую фамилию нашей психопатке Тане.

Я вырубаю экран и перевожу взгляд на Алину. Лицо у нее чертовски виноватое. Она зажмуривается и сдавленно произносит:

– Какой кошмар…

Потом распахивает глаза и начинает сбивчиво лепетать о том, что действительно случайно обронила «Гроз» в присутствии Тани. И что ей очень-очень жаль.

Я сжимаю ее в объятиях, затыкаю рот поцелуем. А отстранившись, начинаю ржать.

– Что смешного? – хмурится Алина.

– Это все, на что они способны? Серьезно? Узнали мою фамилию? Да пусть подавятся!

– То есть… ничего страшного? – растерянно всматривается в меня Алина.

Вместо ответа я тянусь к своему телефону, намереваясь зайти в чертов чат и высказать все, что я о них думаю. И сделать это без цензуры. Но вдруг замечаю пропущенный вызов и резко поднимаюсь.

– Что случилось, Егор? – вскакивает Алина.

– Эм-м… Сейчас узнаю, – растерянно отвечаю я и выхожу из спальни.

С сотрудником ФСБ мне лучше поговорить без нее.

– Да, товарищ майор!

На том конце провода звучит тяжелый вздох, а потом знакомый голос произносит каким-то не очень веселым тоном:

– Егор, говорил же тебе: закрытое учебное заведение на севере страны было бы гораздо надежнее, чем эта не самая лучшая школа, которую выбрал ты.

– Говорили, да, – не спорю я. – А что случилось?

– Случилось то, что всему отделу прилетит по шапке за хреновую службу. Программа защиты свидетелей покажется кому-то сверху не особо эффективной, и ее отменят совсем. Ты хочешь словить пулю? Лично я не хочу потерять звезду с погонов. И смерть подростка отчасти по моей вине – мне тоже как-то не комильфо.

Но я же не подросток, черт возьми! Однако поправлять его сейчас не очень умно.

Вообще-то майор ФСБ Громов Владимир Викторович – человек хороший. Но если он решит запереть меня в частной школе где-то под Мухосранском, то так и сделает.

Делом моего отца занимались именно фээсбэшники, потому что они не подчиняются прокуратуре. Я шел по программе защиты свидетелей и первые два месяца просидел взаперти в квартире на окраине города. Меня постоянно охраняли.

С майором мы виделись довольно часто, он навещал меня. Оказалось, Громов учился с моей матерью в одной школе. У них там что-то было, как я понял. Во всяком случае, Владимир Викторович вспоминал о ней с теплотой. У меня язык не повернулся рассказать ему о том, в кого моя