Когда мотылек полюбил пчелу - Пеппер Винтерс

мои эмоции их и призывают, – я подошел поближе к Руне, почесав бедро, что горело так же сильно, как пламя, которым она прижгла мне пальцы. – Так же реагирует и метка на моей ноге – на тебя. Когда ты близко.

Руна хлопнула рукой по своему бедру. Я думал, что она примется все отрицать. Приготовился к тому, что она не увидит, какую боль причиняют мне ее отказы… ее нежелание видеть то, что нас связывает.

– Нас предупреждают, – выдохнула она едва слышно.

– О чем это ты? – я подошел поближе.

– Ни о чем, – девушка медленно опустила руку и приподняла подбородок.

Во взгляде ее читался вызов, словно она наконец приняла тот факт, что между нами слишком много общего. Что это все же судьба.

– Моя метка реагирует на тебя так же. Когда мы впервые встретились, из нее кровь пошла, но теперь она просто… ноет, – Руна одарила меня несмелой улыбкой. – Будто бы вибрирует на другой частоте, когда ты рядом.

Улыбка эта пронзила мне сердце. У меня подогнулись колени.

– И ты все еще думаешь, что мы с тобой не связаны? Что наше забытое прошлое не переплетено? – я взял ее руки в свои, радуясь, что больше не могу обжечься. – У нас есть кое-что общее, Руна. И нам стоит понять, что это. Может, оно приведет нас к тому, о чем мы забыли.

Она обвила пальцы вокруг моих, а потом неохотно выбралась из моей хватки.

– Если это правда, то почему огонь попросил меня держаться от тебя подальше?

Что за вопрос?

– Потому что чем больше ты мне доверяешь, тем больше вспоминаешь. В том числе меня. И если ты позволишь мне поцеловать себя, воспоминания твои могут вернуться сразу же. В одном запутанном клубке.

Девушка вдохнула. Ее соски затвердели – по коже пробежали мурашки.

– А если эти воспоминания сделают из меня кого-то ужасного?

– Ты не сможешь стать ужасной, – прошептал я. – Мое сердце говорит, что ты достойна. Ты хорошая и…

– Забывчивая.

Я рассмеялся себе под нос.

– В этом мы с тобой похожи. Но, может быть… вместе мы перестанем быть забывчивыми.

Руна задрожала.

– Но что, если мне не понравится то, какой я была?

Меня пронзила боль. Как же ненавидел я ее сомнения. Ее страх. Я готов был на все, чтобы сделать ее целой и счастливой.

– Ты мне нравишься. Разве этого недостаточно?

Она улыбнулась, но улыбка эта не добралась до ее глаз.

Я приложил к ее щекам ладони и вздрогнул: боль теперь чувствовалась ярче, словно бы добралась до крови. До самого духа. Сквозь эту жизнь и любую другую, мимо всех смертных ощущений, прямиком в ту часть меня, которой уже было известно все, что нужно. К моим инстинктам.

Она моя.

– Я хочу вспомнить. А ты… разве нет?

Я засмотрелся на ее сияющие губы.

– Я тоже хочу узнать свое имя… как узнала ты. Хочу разделить забытое с тем, кто поймет боль, оставленную несуществующим прошлым. Хочу узнать, кто я такой, чтобы выбрать, каким стану. Лишь ты сама можешь решать, какой будешь, Руна. Ты – и никто другой.

Руна не отрывала от меня взгляда.

И я чуть не упал на нее, слишком сосредоточенный на ее губах.

Она тихо вздохнула, расслабила плечи и осторожно, чуть ли не робко положила свои руки на мои. Коснулась меня по своей воле – как я касался ее.

К этому я никогда не привыкну. Никогда не перестану хотеть большего.

– Ты прав. Лучше узнать все, чтобы мы смогли защитить наши Судьбы… а не слепо бежать в их сторону.

В сердце расцвела надежда. Я узнал это слово.

– Судьба. Также известная как Карма.

– Да, – девушка медленно отодвинулась и подарила мне еще одну душераздирающую улыбку.

Я убрал руки с ее лица. Мы разошлись.

Руна снова призвала на ладонь крошечное пламя – теперь она наблюдала за тем, как оно горит. Свет его плясал на ее лице.

– Меня зовут Руна, и, похоже, теперь я вполне настоящий член Квелиса.

– Квелиса? – спросил я, чуть склонив голову.

Еще одно слово из языка, который мы оба знали.

– Почему они называют его так на этом языке, ведь в пламенийском, на котором ты тогда говорила, есть для него свое слово?

Она втянула живот и замерла.

– Язык, на котором мы говорим, – запретный. Это мертвый язык. Мы не должны его знать. Не должны понимать, что «руна» – это пчела и «та, кто дарит жизнь». Не знаю, почему мы так хорошо на нем говорим.

И я тоже не знал, что сказать.

Как язык может быть запретным?

Руна заполнила мою тишину словами.

– «Квелис» – это огонь. «Локат» – земля. «Ривоза» – воздух. «Ветак» – вода. Лишь эти слова из нашего языка помнят и используют.

– Почему они так важны? Важнее остальных?

– Потому что так называют четыре стихии – и их четыре царства.

– Царства? – я покачал головой. – В своих странствиях я не видел никаких царств.

– Солин сказал, что они существуют.

– А еще Солин думает, что ты – из Квелиса. И что ты должна стать его партнершей.

– Партнершей? – она приподняла брови. – Нет, я ведь тебе уже объясняла. Он во мне вовсе не поэтому заинтересован. Он никогда бы…

– Я видел, как он на тебя смотрит…

– Солин хочет взять меня в ученицы, – выпалила Руна. – Он сам так сказал. В трансе.

Она вдруг заволновалась.

– Мне нужно увидеться с ним. Сообщить, что со мной все в порядке, – ее янтарные глаза умоляюще посмотрели на меня. – Мне нужно вернуться в деревню Нил. Убедиться, что я в самом деле жива и не придумала себе весь этот странный день.

Голос ее задрожал, и она продолжила:

– Как еще объяснить то, что я здесь, хотя должна сидеть рядом с Солином? Кто знает, может, тело мое все еще там… мертвое… а дух ходит здесь… с тобой.

– Я не могу объяснить тебе, как ты здесь оказалась, Руна. Но ты здесь, – я схватил прядь ее грязных волос. – Их я чувствую.

Я завел прядь ей за ухо.

– Я чувствую тебя.

Прижал пальцы к подбородку.

– Ты такая же настоящая, как и я.

Руна сделала шаг назад и потерла руки. Я опустил свою.

– Пусть так, но мне все равно нужно вернуться. Они будут беспокоиться.

– Ты не можешь туда вернуться, – я следил за тем, чтобы не закипеть, хотя у коленей уже завихрились тени. – Сделай правильный выбор – останься здесь. Со мной.

Она всматривалась в меня какое-то время, а потом подошла поближе и коснулась моей сжатой в кулак руки. Тени