Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро

Я тут же оказалась рядом.

— Состояние?

Он выдохнул.

— Боль терпимая.

Я прищурилась.

— Рейнар.

— Боль сильная. Жар растёт. Голосов нет. Пламя нестабильно, но держится.

— Лучше.

— Вы невыносимы.

— Зато живы.

Матвей прошёл через ворота последним.

Когда он переступил порог, его древесная рука резко вспыхнула зелёным. Он застонал и упал бы, если бы Рейнар не поддержал его.

Они оба замерли от неожиданности.

Дракон и старый управляющий посмотрели друг на друга почти с одинаковым недоверием.

— Не привыкай, — сказал Рейнар.

— И не собирался, милорд, — ответил Матвей.

Я устало улыбнулась.

Хорошо.

Даже перед сердцем Арвенна жизнь продолжала быть нелепой.

Мы вошли в город.

Ворота закрылись за нами.

И сразу исчезли.

Назад дороги не было.

Разумеется.

Улицы Арвенна встретили нас тишиной.

Не пустотой. Именно тишиной, в которой было слишком много не сказанного. Под ногами лежали сухие листья, хотя деревья вокруг не шевелились. В каналах стояла вода, чёрная у краёв и серебристая в середине. На стенах домов виднелись следы рук — детских, взрослых, окровавленных, зелёных от листьев.

Каждый дом здесь был свидетельством.

Каждый камень — симптомом.

— Сердце в центральной башне, — сказал Северин.

— Откуда знаешь?

Он поднял руку.

На его запястье проступила зелёная линия, тянущаяся вперёд.

— Кровь знает.

Мне не понравилось, как он это сказал.

Слишком спокойно.

— Север.

— Я здесь.

— Смотри на меня.

Он повернулся.

Зрачки у него были чуть расширены.

— Если зов усилится, говори.

— Хорошо.

— Не “я справлюсь”, не “потом”, не героическая чушь. Говори.

— Хорошо, Ева.

Я поверила не полностью.

Но пока хватило.

Мы прошли площадь.

В центре стоял фонтан с сухой чашей. На борту была вырезана надпись:

Вода помнит всех.

Я коснулась камня.

Чаша сразу наполнилась.

Но не водой.

Воспоминанием.

Площадь ожила.

Люди бежали. Драконы кружили над городом. Хранители тащили детей к подземным ходам. Король Эдвард стоял на ступенях центральной башни, молодой, живой, красивый и страшный. Рядом с ним первая Ева. Она кричала, но её голос тонул в гуле источника.

— Мы не можем спасти всех! — кричал Эдвард. — Значит, сохраним тех, кто нужен!

— Нельзя делить живых на нужных и лишних! — отвечала она.

Он ударил её.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы площадь замерла.

Я отдёрнула руку.

Воспоминание исчезло.

Северин стоял белый как снег.

Рейнар смотрел на ступени башни.

Матвей шептал:

— Значит, правда…

— Да, — сказала я. — Король начал сортировку людей до катастрофы. Не болезнь сделала его чудовищем. Она дала ему инструмент.

Мы пошли дальше.

Чем ближе к башне, тем тяжелее становился воздух. Чёрные прожилки ползли по стенам. В окнах начали появляться лица. Полупрозрачные. Безмолвные. Они смотрели на нас изнутри застывших домов.

Некоторые тянули руки к Северину.

Некоторые — к Рейнару.

Некоторые — ко мне.

Одна женщина прошептала:

— Врач…

Я остановилась.

Северин покачал головой.

— Не сейчас.

— Я знаю.

Сказать это было больно.

Идти дальше — ещё больнее.

Вот он, выбор, о котором говорил Эдвард.

Чем больше спасёшь, тем больнее будет выбирать потом.

Я не могла открыть каждый дом.

Не сейчас.

Если мы не дойдём до сердца, все эти дома останутся клетками.

— Потом, — сказала я им.

И впервые слово “потом” прозвучало не как трусость.

Как обещание.

Центральная башня выросла перед нами внезапно.

Чёрная, высокая, оплетённая корнями. Та самая, что мы видели в фонтане. У её основания стояли огромные ворота, распахнутые настежь.

Нас ждали.

Внутри башни не было лестницы.

Был круглый зал.

А в центре — сердце.

Не метафора.

Настоящее огромное сердце из воды, корней и света. Оно висело над чашей источника, билось медленно, неровно, и с каждым ударом по нему расползались чёрные трещины.

Тук.

Тук.

Тук.

Вокруг чаши стояли Эдвард и Летиция.

Эдвард — в короне из чёрных шипов, почти свободный от сферы карантина. Значит, второй зов ослабил изоляцию.

Летиция — уже не белая красавица. Её тело было треснувшей оболочкой, изнутри которой светилась тьма. Но она всё ещё улыбалась.

— Вы пришли, — сказал король.

Я посмотрела на сердце.

На трещину.

На главный чёрный шип, уходящий в самую середину.

— Да, — сказала я. — Пришла.

Эдвард улыбнулся.

— Тогда начинай, доктор. Спаси мой город.

Я достала из сумки серебряный инструмент.

— Сначала анализ.

— Анализ?

— Да.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Нужно понять, что именно придётся удалить. Болезнь… или короля вместе с ней.

Глава 36. Сердце Арвенна

— Нужно понять, что именно придётся удалить, — сказала я. — Болезнь… или короля вместе с ней.

Эдвард улыбнулся.

Не широко. Не зло. Почти ласково.

Так улыбаются врачи, которые уже знают диагноз, но дают студенту возможность ошибиться.

Я сразу возненавидела эту улыбку.

— Ты всё ещё думаешь, что болезнь отдельно от меня? — спросил он.

Сердце Арвенна билось у нас над головами.

Тук.

Тук.

Тук.

Каждый удар отдавался в полу, в стенах, в грудной клетке. Огромное сердце из воды, корней и света сжималось медленно, тяжело, будто устало делать это веками. В его середине торчал чёрный шип — главный, самый глубокий. От него расходились тёмные прожилки по водным сосудам, по корням, по самой башне.

Но между прожилками ещё светилось зелёное.

Живое.

И это было важно.

— Отдельно, — сказала я. — Просто вы очень старались срастись.

Летиция рассмеялась.

Звук получился трескучим, словно ломали тонкий фарфор.

— Доктор всё ещё верит, что можно вырезать зло и оставить чистое тело.

— Нет, — ответила я. — Я слишком долго работала с людьми, чтобы верить в чистоту. Но заражённую ткань от живой отличать умею.

Северин стоял справа от меня. Лицо у него было неподвижным, но я видела, как зов бьётся в нём. Зелёные линии на его запястьях поднимались выше, к локтю. Город узнавал кровь Арвенна и тянулся к ней.

Рейнар стоял слева. Бледный, почти серый, но на ногах. Его пламя было слабым, зато ровным. Алые искры под кожей у горла вспыхивали и гасли, удерживая гниль на расстоянии.

Матвей за нами опирался на посох. Его древесная рука дрожала. Чёрнота на ней то отступала, то возвращалась, словно сама Чёрная застава пыталась решить, принадлежит ли он живым или тем, кого надо оставить у ворот.

— Мне нужно подойти к сердцу,