Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро

мог быть очищен. Я не выпускала их. Только отделяла от чёрного ядра, как отделяют ткань, которую можно сохранить.

Третий слой сопротивлялся.

Там были те, кто служил Эдварду сознательно.

Те, кто ставил шипы в чужие тела.

Те, кто называл это спасением.

Они цеплялись за гниль сами.

И в центре — король.

— Ты не имеешь права судить меня, — сказал он уже без красоты.

— Я и не сужу.

— Тогда что?

— Изолирую.

Шип начал выходить.

Не весь.

Только верхняя часть.

Сердце забилось судорожно.

Снаружи кто-то кричал моё имя. Северин? Рейнар? Неважно. Если я отвлекусь — шип рванёт ткань сердца.

Летиция бросилась ко мне.

Я почувствовала её, как чёрную вспышку сбоку.

Но алый огонь Рейнара встал стеной.

— Нет, — сказал он. — Больше ты не пройдёшь через меня.

Летиция завизжала.

Северин ударил ножом по корням, и зелёная линия Арвенна прошла к чаше. Матвей швырнул в воду серебряную капсулу с шипом из Ильтара. Капсула вспыхнула и стала якорем для гнили, вытягивая часть чёрных нитей на себя.

— Ещё! — крикнул Матвей.

Я потянула.

Шип вышел наполовину.

И вдруг сердце показало мне правду, которую Эдвард прятал глубже всего.

Первая Ева не просто заперла его.

Она оставила внутри шипа часть своей силы, чтобы он не смог выйти.

И эта сила почти иссякла.

Если вытащить шип полностью — удерживающая сила первой Евы исчезнет. Эдвард выйдет.

Если оставить — сердце продолжит болеть.

Третий путь.

Где он?

Я искала.

Слепо.

Отчаянно.

И нашла не в шипе.

В серебряной ветви Эвелины.

Она была далеко, в Серой заставе, но её память светилась в сети. Не сила первой хранительницы. Не королевская кровь. Не драконье пламя.

Оправданная душа.

Память без мести.

— Эвелина, — прошептала я.

Сердце ответило тонким зелёным светом.

Издалека пришёл её голос:

— Не молчи за меня.

— Не буду.

Я направила свет ветви не на шип.

На пустоту вокруг Эдварда.

Карантин должен был стать не тюрьмой, которую держит чужая жертва, а свидетельством, которое держит правда.

Имена стражей Чёрной заставы вспыхнули за спиной.

Лиор. Сайна. Бран. Ольт. Рива. Терен. Седьмой.

Сеть живых ответила.

Лина. Мира. Данко. Тимош. Прохор. Алана. Ильтар. Астен. Марена. Кайран. Орвальд.

Имя за именем.

Не сила.

Связь.

Шип вышел ещё немного.

Эдвард закричал.

Теперь по-настоящему.

Не как король.

Как человек, которому впервые отказали в праве быть центром чужой боли.

— Я был Арвенном!

Северин ответил ему:

— Нет. Ты был его королём. Это меньше.

Сердце ударило.

Шип треснул.

Не вырвался.

Треснул.

Чёрная верхушка осталась в моём инструменте, бьющаяся, ядовитая. Нижняя часть — та, что держала рубец, — растворилась в серебряной воде, превращаясь в тонкие нити новой изоляции.

Не тюрьма.

Не освобождение.

Карантин с доступом к лечению.

Я почти рассмеялась.

Даже сердце Арвенна пришлось лечить по протоколу.

Чёрные прожилки на сердце начали отступать от краёв. Не исчезать полностью. Но границы стали яснее. Живая ткань — отдельно. Рубец — отдельно. Гниль — в отдельной капсуле света вокруг Эдварда.

Летиция упала на пол.

Её фарфоровое тело треснуло окончательно.

— Нет…

Рейнар подошёл к ней.

Остановился в шаге.

— Всё кончено.

Она подняла на него лицо, в котором уже почти не осталось человеческого.

— Для тебя — никогда. Ты сам впустил меня.

— Да, — сказал он. — И сам буду это исправлять.

Он не убил её.

Не сжёг.

Просто отступил.

И это, кажется, причинило ей больше боли.

Сердце Арвенна забилось ровнее.

Тук.

Тук.

Тук.

Зал наполнился водой.

Нет — светом, похожим на воду.

Я вытащила инструмент из чаши.

В нём лежал чёрный обломок главного шипа.

Он больше не бился.

Я хотела сказать: “Получилось”.

Но не смогла.

Силы закончились.

На этот раз окончательно.

Северин успел поймать меня до того, как я упала.

— Ева!

Голос был близко.

Тёплый.

Живой.

Я попыталась открыть глаза.

Передо мной висело сердце Арвенна.

Не здоровое.

Нет.

Но уже не умирающее.

— Пациент… стабилен, — прошептала я.

Северин прижал меня к себе сильнее.

— Ты невозможна.

— Запиши… в карту…

Где-то рядом Рейнар тихо сказал:

— Сердце светлеет.

Матвей плакал и смеялся одновременно.

А Эдвард внутри новой сферы смотрел на меня с такой ненавистью, что стало ясно: мы не победили его окончательно.

Но впервые за века он перестал быть болезнью всего города.

Он стал отдельным очагом.

И значит, с ним можно было работать.

Потом.

Сердце ударило ещё раз.

Тук.

И мёртвый город Арвенн сделал первый вдох.

Глава 37. Первый вдох мёртвого города

Арвенн вдохнул.

Не образно.

Вся башня поднялась вместе с этим вдохом — камень, корни, вода, свет. Пол под нами дрогнул, стены тихо застонали, а где-то далеко, за пределами зала, по улицам мёртвого города прошёл первый за века ветер.

Настоящий.

Я услышала, как он сорвал сухие листья с мостовой. Как качнул ставни пустых домов. Как тронул воду в неподвижных каналах.

И вместе с ветром пришли голоса.

Не зов.

Не приказ.

Не голод.

Голоса людей, которые просыпались и не понимали, живы они, мертвы или всё ещё ждут суда.

— Где мы?..

— Мама?..

— Свет…

— Вода течёт…

Северин держал меня на руках, и я чувствовала, как он перестал дышать. Его пальцы сжались на моём плече, будто он боялся: если двинется, город снова замрёт.

— Арвенн, — прошептал он.

Одно слово.

Но в нём было всё: боль, надежда, страх, недоверие и та опасная нежность, с которой человек касается того, что давно считал потерянным.

Я попыталась поднять голову.

Неудачно.

Мир качнулся, сердце Арвенна над чашей расплылось зелёно-серебряным пятном.

— Не двигайся, — сказал Северин.

— Мне надо…

— Нет.

— Пациенты…

— Сейчас ты пациент.

Я хотела возразить, но язык не послушался.

Очень неприятное ощущение.

Рейнар стоял у чаши, опираясь рукой на камень. Его лицо было почти белым, но алое пламя под кожей больше не дрожало. Чёрные прожилки на шее остались, однако стали тонкими, как старые трещины на фарфоре.

Матвей сидел на полу, прижимая древесную руку к груди. По коре шли зелёные побеги. Маленькие. Живые. Один лист раскрылся прямо на его запястье.

Он смотрел на него и плакал.

— Стыд-то какой, — пробормотал он. — Старый пень расцвёл.

Я почти улыбнулась.

— Не… ругайте пациента…

— Слышали? — Матвей всхлипнул и рассмеялся. — Она еле живая, а всё