Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро

— Нет, — одновременно произнесли Северин и Рейнар.

Я даже не обернулась.

— Очень трогательно. Но бесполезно.

Эдвард поднял руку.

Сердце ударило сильнее.

Тук.

Пол под ногами почернел. Из него поднялись тонкие корни, обвились вокруг моих сапог, но не сжали. Проверяли.

— Подойди, новая Ева, — сказал король. — Посмотри, что твоя предшественница не смогла исцелить.

— Не называйте её моей предшественницей так, будто вы не были её мужем, который сделал из города лабораторию.

Его улыбка исчезла.

Хорошо.

Летиция шагнула ближе к чаше.

— Осторожнее. Сердце не любит грубость.

— Зато я люблю точность.

Я сделала шаг.

Корни под ногами пропустили.

Второй.

Сердце стало громче.

Тук.

Тук.

Тук.

Когда я подошла к чаше, боль ударила сразу.

Не как раньше — резкая, обжигающая, грязная. Эта была глубже. Старше. Боль органа, который веками работал за всех: за город, за лес, за мёртвых, за живых, за виновных, за невиновных, за тех, кого заперли, и тех, кто запер.

Я коснулась края чаши.

И увидела.

Арвенн не просто спал.

Он был разделён.

Одна часть города — живая ткань. Дома, где души ждали освобождения. Источники, ещё способные питать землю. Заставы, которые помнили долг. Дети, которым лес отвечал не как монстр, а как старый испуганный защитник.

Вторая часть — рубец. Запертые, суды, печати, ложь. То, что удерживало катастрофу, но сдавливало всё вокруг.

Третья — гниль.

И в самом центре этой гнили стоял Эдвард.

Не как жертва.

Как ядро.

— Вы не источник болезни, — сказала я медленно.

Король чуть склонил голову.

— Уже интересно.

— Вы её носитель. Первый сознательный носитель. Вы не создали гниль из ничего. Нашли. Усилили. Направили. Дали ей цель.

— Цель спасения.

— Цель подчинения.

Он посмотрел на меня почти с сожалением.

— Ты рассуждаешь как человек из мира, где слабым позволено оставаться слабыми.

— Нет, — сказала я. — Я из мира, где слабых тоже часто используют. Просто там это обычно называют системой.

Северин тихо выдохнул за спиной.

Я провела пальцами по краю чаши. Тёмные линии под водой дрогнули.

— Вы хотели победить драконов, сделав людей сильнее. Но выбрали не лечение, а насилие. Не согласие, а отбор. Не помощь, а эксперимент. А когда всё вышло из-под контроля, первая Ева заперла вас вместе с теми, кого вы уже успели заразить.

Летиция резко сказала:

— Она заперла и невинных!

— Да.

Слово прозвучало в зале, как удар.

Летиция замолчала.

Эдвард улыбнулся снова, но на этот раз осторожнее.

— Вот видишь. Ты сама пришла к моей правде.

— Нет. Я пришла к диагнозу. Вы виновны. Первая Ева виновна в том, что закрыла всех вместе. Драконы виновны в том, что сожгли ворота и потом веками называли Арвенн проклятием. Совет виновен в молчании. Все очень виноваты. Поздравляю, у вас тут не трагедия, а консилиум хронических ошибок.

Рейнар глухо сказал:

— Точная формулировка.

Северин посмотрел на него.

— Не радуйся. Твой дом в списке.

— Я знаю.

И снова между ними не вспыхнула ссора.

Значит, хоть кто-то сегодня лечился успешно.

Сердце Арвенна дрогнуло.

Чёрный шип в центре пульсировал. От него шёл голос. Не Эдварда. Глубже.

Голод.

Открыть.

Выпустить.

Слить всё в одно.

Я поняла.

— Гниль не хочет свободы, — сказала я. — Она хочет отменить границы. Между живыми и мёртвыми. Между болью и виной. Между человеком и лесом. Между желанием спасти и желанием владеть.

Эдвард медленно захлопал.

— Прекрасно. И что же ты сделаешь, доктор? Поставишь ей условия? Попросишь подписать согласие?

— Нет.

Я достала серебряный инструмент.

— Буду вскрывать.

Сердце ударило так сильно, что Рейнар пошатнулся. Северин шагнул ко мне, но пол тут же поднял между нами корни.

Эдвард поднял палец.

— Одна.

— Нет, — сказал Северин.

Город ответил шёпотом:

— Кровь не входит. Пламя не входит. Только вода.

Я посмотрела на корни между нами.

Поняла ловушку.

— Вы хотите, чтобы я коснулась шипа одна.

Эдвард улыбнулся.

— Ты же врач. Разве не ты держишь нож?

— Врач не работает без команды, если есть команда.

— Они помешают.

— Они удержат меня от глупости.

Летиция шагнула ближе.

— Какие трогательные слова. Но сердце признаёт только хранительницу.

— Тогда сердце придётся переучить.

Я положила левую руку на край чаши, правой подняла серебряный инструмент.

— Северин, говори.

— Что?

— Арвенн. Живой. Снова. Не о короле. О городе.

Он понял.

И начал говорить.

Не громко, но каждое слово шло через кровь, через стены, через корни.

— Арвенн — это не трон. Это не Эдвард. Это не печати и не суды. Это люди, которые не успели проснуться. Это дети у Первой заставы. Это имена на Серой. Это стражи у Чёрной, которые вспомнили себя. Это мосты, которые можно построить снова, если не заставлять мёртвых держать живых за горло.

Корни между нами дрогнули.

Рейнар сделал шаг вперёд.

— Драконье пламя признаёт границу, — сказал он. — И признаёт вину. Не как цепь. Как долг исправить. Алый дом не будет жечь это сердце. Он будет держать жар ровно.

Алый свет мягко лёг на пол.

Не атакой.

Поддержкой.

Матвей поднял древесную руку.

— А я, старый трус, свидетельствую: тех, кого закрыли, нельзя снова закрыть всех вместе. Хозяйка пришла разделять. Не забывать.

Сердце забилось быстрее.

Тук. Тук. Тук.

Чёрный шип дёрнулся.

Эдвард перестал улыбаться.

— Они не спасут тебя.

— Они не должны спасать, — сказала я. — Они должны помнить, зачем я режу.

И я коснулась шипа инструментом.

Боль взорвалась.

Мир исчез.

Осталось только сердце.

Я была внутри него — в корнях, в воде, в тёмных каналах. Гниль полезла ко мне тысячей голосов: пациент из моего мира, Эвелина, дети, Летиция, Эдвард, Рейнар, Северин, все, кого я могла потерять, все, кого уже не спасла.

“Выбирай”.

Нет.

Вот главное.

Не лечить всех сразу.

Не отпускать всех сразу.

Не казнить всех сразу.

Разделить.

Я нашла первый слой вокруг шипа — невинные запертые. Они светились слабым зелёным. Я направила к ним воду.

— Не к воротам, — прошептала я. — К свету.

Они пошли.

Не все. Но многие. Детские руки, старческие лица, люди, которые веками не знали, виновны ли они просто потому, что оказались рядом с чужим преступлением.

Сердце стало легче.

Второй слой — заражённые, но живые остатки стражей, хранителей, тех, кто ещё