Запретная месть - Аймэ Уильямс

От этих отчетов мороз пошел по коже — после того как ирландцы отвернулись от него, он окончательно слетел с катушек. Казнил подозреваемых без улик, принимал всё более безумные решения.

«Вчера за ужином он застрелил еще одного капо, — сообщал мой источник. — Карло предложил использовать блокчейн для транзакций и Энтони всадил ему три пули в плечо прямо за столом. Сказал, что модернизация — это зараза, которую нужно выжечь».

Я наблюдала за тем, как Марио переваривал новости; его взгляд стал опасно сосредоточенным. Тот самый взгляд, который появлялся у него перед тем, как убийство становилось неизбежным. Мы оба понимали: Энтони превращается в своего дядю Джонни — вспышки ярости без капли логики.

— Такие, как он, когда их загоняют в угол... — в голосе Марио прозвучало мрачное знание. — Они бьют по тому, что еще надеются контролировать.

Его рука скользнула к моему животу, где Стелла забилась, будто чувствуя наше напряжение. Я накрыла его ладонь своей, ощущая едва заметную дрожь, которую он пытался скрыть. Подобные моменты уязвимости были редкостью — проблески человека за фасадом идеального оружия, созданного Джузеппе.

Экран телефона вновь вспыхнул. Энтони собрал самых жестоких сторонников — тех, кто всё ещё цеплялся за методы Джонни Калабрезе. Они встречаются на старом складе, где Джонни обычно «решал проблемы».

«Он твердит о чистоте крови, — писал мой источник. — О традициях и праве рождения. О том, что предателей нужно казнить демонстративно».

Я вывела на экран записи с камер, где Энтони был на последнем семейном ужине. Перемены в нем пугали: от прежней самоуверенной элегантности не осталось и следа. Сейчас он слишком напоминал того Джонни, который когда-то держал меня под прицелом в моей собственной квартире. Я вздрогнула от воспоминания. Ненавижу чувствовать себя беспомощной.

«Он помешан на ребенке, — докладывал другой информатор. — Постоянно говорит о наследнике, о крови. О том, что его дитя должно быть воспитано в „правильных“ ценностях».

Кулаки Марио сжались, но я заметила в его лице нечто иное — вспышку былой неуверенности. Даже сейчас, после всего, что мы построили, слова Энтони о крови били по тем самым ранам, что нанес Джузеппе.

— Эй, — тихо сказала я, беря его за руку. — Она наша. Гены не имеют значения.

— Знаю. — Но его челюсть оставалась напряженной, а в глазах застыла тень, от которой у меня заныло сердце. — Просто... я помню, как Джузеппе относился ко мне. К своему «ублюдку». Постоянные напоминания о том, что я не настоящий ДеЛука. Я не позволю ей когда-нибудь почувствовать то же самое.

Я заставила его посмотреть мне в глаза.

— Не почувствует. Потому что у нее будет то, чего никогда не было у тебя — родители, которые любят её саму, а не кровь, что течет в её жилах.

Стелла снова толкнулась, словно соглашаясь. Когда он почувствовал её движение под своей ладонью, его улыбка лишилась теней.

Детская стала моим убежищем — мягкие серые и нежно-розовые тона, элегантно, но тепло. Плед от Эрмес, на покупке которого настоял Марио, наброшен на сделанную на заказ кроватку, а по одной из стен порхают расписанные вручную бабочки. Женственно, но не приторно; шикарно, но не холодно. Каждая деталь продумана до мелочей, как и все мои планы.

Я опустилась в огромное кресло-качалку — еще одну прихоть Марио — и окинула взглядом любимую комнату. Мобиль ловил лучи полуденного солнца, рассыпая радужные блики по кремовому ковру. Дизайнерские мягкие игрушки, расставленные в строгом порядке, книги о сильных женщинах на полках и запредельно дорогая французская люстра, которую, по словам Марио, заслуживала наша дочь.

Все было идеально и в то же время — в нашем духе. Пуленепробиваемые окна за изящными шторами. Тревожная кнопка, замаскированная под декоративный выключатель. Красота и опасность, переплетенные воедино, как и всё в нашем мире.

— Что думаешь, моя маленькая звездочка? — прошептала я, поглаживая живот там, где толкалась Стелла. — Мама справилась с твоей комнатой?

Она ответила серией толчков, заставив меня улыбнуться.

— Приму это за одобрение. Хотя твой папа наверняка добавит еще пару систем безопасности, когда увидит финальный результат.

Я медленно раскачивалась, представляя, как буду держать её здесь на руках. Как буду читать ей сказки о королевах и воительницах, пока Марио будет притворяться, что не подслушивает. Как она будет расти, становясь сильнее той жестокости, в которой была зачата.

— Тебя уже так сильно любят, — тихо сказала я ей. — Сильнее, чем позволяют гены, кровь или любые другие вещи, которые эти старики считают важными. Ты будешь необыкновенной, моя маленькая звездочка. И очень, очень свободной.

Она снова толкнулась прямо в мою ладонь, словно скрепляя наше обещание. Я поймала свое отражение в антикварном зеркале: рука защитно лежит на животе в окружении идеального сочетания красоты и безопасности, которое мы создали для нашей дочери.

Покой этого мгновения казался почти магическим, пока не зазвонил телефон. Шиван.

— Твоя вечная тень поблизости? — спросила она без предисловий.

— Нет, Марио занят «делами». — Что означало координацию протоколов безопасности с Данте и попытки скрыть свою гиперопеку. — Что случилось?

— У нас проблема, — произнесла Шиван. — Энтони связался с некоторыми старыми союзниками моего отца. Они толкуют об «очищении» семей. О показательной расправе над всеми, кто предал традиции.

Я вывела данные на планшет: банковские переводы, поставки оружия, передвижения известных наемников. Всё указывало на нечто масштабное.

— Он не остановится, — тихо сказала я, наблюдая, как детали пазла складываются воедино. — Не остановится, пока не заберет то, что считает своим.

— Энтони созывает все фракции старой гвардии, какие только может найти, — мрачно продолжала Шиван. — Консервативные ирландские группировки, верные Шеймусу, итальянские семьи, помнящие дни славы Джонни и даже русские банды, цепляющиеся за советские методы.

Радужные блики от мобиля внезапно перестали казаться волшебными — теперь они больше походили на мишени. Я окинула взглядом мирную детскую, этот храм, который мы построили, и задалась вопросом: как долго мы сможем его защищать?

Когда Марио вернулся, я почувствовала его напряжение еще до того, как поделилась новостями. С каждой деталью моего рассказа его лицо становилось всё мрачнее.

— Энтони наращивает силы, — объяснила я. — Консервативные ирландские бригады, традиционные итальянские семьи…

— Все, кто до сих пор поклоняется алтарю устаревших догм, — закончил он, скидывая пиджак.

— Он создает армию, — добавила я, пока мы изучали разведданные на экранах. — Но не ради территории или прибыли. Теперь это вопрос идеологии. Он хочет покарать каждого, кто выбрал прогресс вместо традиций.

Мы следили за перемещениями Энтони, наблюдая, как с каждым днем растет его отчаяние. Каждая