День правды и лжи - Мари Вудс

— Ты сейчас где? — Я... — Ты на улице? — Угу. — Я тоже.

Мне на секунду кажется, что если я сейчас посмотрю вниз, то увижу фигуру Кристиана, сливающуюся с темнотой.

— Посмотри наверх. Видишь?

Я поднимаю голову — небо надо мной чёрное и кристально чистое, со сверкающими на нём тысячами звёзд.

— Что? — Звёзды. Ты любишь звёзды?

Вглядываюсь в далёкие огоньки наверху и шепчу:

— Люблю. — Я тоже, — его тихий голос согревает меня изнутри.

Кажется, мы говорим не о звёздах. И кажется, его любовь создаёт целое отдельное измерение в моей жизни. Другую реальность. Где он снова меня целует, а мир снаружи тонет под дождём. И он никогда, никогда-никогда меня не отпускает.

— Ты обещала мне подумать. Да? — Да, — шепчу я. Мне так тепло от счастья. — А ты можешь отозвать своих Магов? — Могу, — его тихий смех ударяет по нервам. — Могу, но не буду. Сначала дождусь твоего ответа, ma belle. — Ладно. — сбрасываю вызов и прижимаю телефон к груди, как бесценное сокровище. Это самое яркое воспоминание, которое у меня есть, прекрасное почти до боли.

Значит, мы заключим мир. А потом что?

Войдём в Дуомо под звуки свадебного марша и обменяемся клятвами, а смеющиеся детишки обсыплют нас конфетами? И будем жить долго и счастливо?

Секунды падают редко-редко, их разделяет пропасть.

Нет, не войдём и не будем. Потом моя Магия сломает его, уничтожит его волю, и он будет проклинать день, когда встретил меня. Как мой бывший.

Я не хочу, чтобы это случилось. Не с Кристианом. Только не с ним.

Боль бьётся в рёбра, я прислоняюсь к стене и замираю. Прикрываю глаза, окунаюсь в темноту. Здесь можно прислушиваться к тянущей боли и посмотреть правде в глаза. Это была красивая сказка, реальность — другая. В ней я была той, кто я есть. В ней видела себя мёртвой. В ней Ключ — единственное, о чём я должна думать.

Внутри меня всё переворачивается и сжимается, словно реальность была ядом, который моё тело хотело изгнать. От счастья не осталось следа, как от ветра, пробежавшего над пустыней.

— Проблемы? — приглушённый сжатыми челюстями и низкой яростью голос заставляет меня вздрогнуть.

Нет, не проблемы, просто небо с каждой секундой приближается к земле...

Бессмертный, про которого я совсем забыла, нависает надо мной, взгляд, кажется, способен меня уничтожить. Я оскорбила его. Пришла на встречу с ним и болтала по телефону с Линдой, а потом и вовсе ушла на балкон без объяснений.

Как бы не сложно было извиняться, но помочь сейчас может только это:

— Прости. Я… — я действительно чувствую раскаянье. — У меня проблемы в Ордене.

Растираю виски, голова не болит — просто какой-то гул. Можно ли потерять кого-то дважды?

Да, наверное.

Разве Нифльхейм не научил меня, что можно потерять кого-то и десяток раз, прежде чем сойдёшь с ума?

Мы живём в эпоху, когда в обмен на Силу можно заложить свою душу. Свою и своего нерожденного ребёнка. Я родилась, чтобы выполнить то, что мой отец не смог. У Мира на меня были планы ещё до того, как я появилась на свет. Когда ты не управляешь своей жизнью — ей управляет кто-то другой. Когда Силы у тебя с избытком, желающих управлять тобой больше, чем можно представить.

Мы живём в эпоху, когда Долгов так много, что они держат нас на плаву, как буйки, не позволяя утонуть в спасительной смерти. Это только говорится, что тот, кто умер с Долгами — не получает Посмертия.

Если бы всё было так просто...

Когда ты ненавидишь себя настолько, что желаешь себе смерти, но твоё время ещё не пришло — ты получаешь Зов. И право на две вещи: на последнее желание и узнать, какая же долбанная проблема тебя утопила. Две вещи в обмен на полное подчинение Учителю.

— Ты не умеешь отпускать, — тогда сказал мне Учитель. — Я тебя научу.

Моё время заканчивается, кажется, пора говорить: я так и не научилась отпускать.

Я опираюсь спиной о холодную стену. В голове странно-пусто. Есть люди, которые через боль постигают внутреннее спокойствие. Я думала, что вхожу в их число. Но сейчас через боль я постигаю лишь пустоту. Весь кислород и звуки, которые существовали — исчезли. Осталась только огромная пустая бесконечность. Без воздуха.

Бессмертный берёт меня за подбородок и поворачивает голову в сторону света. Пара холодных серых глаз заглядывает в мои.

Зачем?

Внутри меня ничего нет. Ровным счётом ничего. Даже воздуха.

«Дыши», — говорит он мне, берёт за плечи и начинает бесцеремонно трясти. Брови сведены, он полностью поглощён своим занятием. У него такое решительное выражение лица, будто он собирается вытрясти из меня всё, что ему не по нраву.

И это срабатывает. Во мне разжимается пружина, я отбрасываю его руки и вскидываю голову. Цепляюсь за злость, как за спасательный круг. Он бегло оглядывает меня и, кажется, остаётся довольным.

— Торио меня предупредил. — Что? О чём? Что он тебе сказал?

Бессмертный с сомнением смотрит на меня, но потом всё же объясняет:

— Сказал, что ты пережила столько, что это могло сломать любого, но ты выстояла. И теперь иногда выпадаешь из реальности.

Я выпадаю из реальности? Похоже… да.

— И что, он сказал — меня нужно трясти?

Бессмертный неопределённо пожимает плечами:

— Если не нравится, я могу применять другие способы реанимации, — взгляд спускается на мои губы, в тоне сквозит ирония.

Что?! Что он имеет в виду? Искусственное дыхание «рот в рот», что ли?

Я возмущённо фыркаю, а в глазах Сайласа зажигается задорный огонёк. Потом он снова становится серьёзным:

— Не важно, как мы падаем, Кайла, важно, как мы поднимаемся.

Я смотрю на него во все глаза:

— Кто это тебе сказал? — Не помню. А что? — Так говорил мой Учитель. — У тебя есть Учитель? — Да. Был.

Это холодное слово обрезает все дальнейшие расспросы. Сайлас меняет тему:

— Что за проблемы у тебя в Ордене? — Да там одни проблемы, — от равнодушия в моём голосе становится не по себе. Как будто то, о чём я говорю, меня больше не касается. — Архимагов нет, кроме Линды ни одного Боевого Огневика. Верховный Маг — тупица и трус. — Почему сама не станешь Верховным Магом? — Зачем? — пожимаю я плечами. — Я и так для них достаточно делаю. — Я знаю. — Откуда? — Я веду твои счета. — Что?! — изумляюсь я. — Торио ведёт мои счета! — Торио даже свои не ведёт, — ухмыляется Сайлас. — Он хреново разбирается в финансах. Я веду его счета, его детей и,