День правды и лжи - Мари Вудс

На Пьяцца Кордузио Сайлас паркуется прямо перед кофейней. Я выхожу из машины в тишину вечера, разбавленную звуками города, и сразу же понимаю — внутрь я с ним не пойду. Его или не заботят десятки устремлённых на него взглядов, или это ему нравится.

Делаю резкий поворот в сторону веранды, сообщая, что подожду его тут. Я из тех, кто предпочитает находиться в тени.

Сегодня холодно, гораздо холоднее, чем обычно в это время в Милане. Больше не отмахнуться от того, что Магия умирает. Я чувствую это, скоро почувствуют и другие.

Через открытые двери на улицу льётся горячее оранжевое сияние, из зала пахнет теплом и кофе. А у меня замёрзли пальцы, лодыжки и даже нос. От холода или от леденящих мыслей?

Некоторые вещи необратимы — если мы не найдём Ключ достаточно быстро, мне придётся смотреть, как этот мир разваливается на части. Воздух остынет — мёртвые птицы упадут на землю, за ними последуют животные и люди. Но паника поглотит города ещё до того, как мир замёрзнет.

Сайлас опускается рядом, подавая мне стаканчик с кофе. Накидывает мне на плечи свой пиджак. Я стискиваю его застывшими пальцами, заворачиваюсь поплотнее, поднимаю воротник. Запах дождливого вечера и кофе вливается в лёгкие, заставляя сжать стакан и плотнее прижать его к себе. Холод медленно отступает.

Отпиваю немного, катаю обжигающую жидкость на языке, а потом глотаю, ощущая потрясающий вкус. И внезапно понимаю, что я жива.

Я выжила.

Я выжила в Нифльхейме — мне потребовалось пять лет, чтобы это осознать. Жизнь незаметна. Мы просто её живём.

А смерть? Что я знаю о ней? Она не имеет ни милосердия, ни страха, ни сожаления. Она не старуха с косой. И она ни за кем не приходит — мы сами приходим к ней.

Однажды я надену белое и войду в очередной солнечный день.

Так я сначала подумаю…

Сайлас кладёт руку на подушку за моей спиной, я вздрагиваю. Поворачиваю лицо к нему — видел ли он то же, что и я в Море Грядущего?

— О чём ты думаешь? — в глазах читается тревога, кажется, он и правда способен ощущать эмоции.

О смерти. О том, что, если я умру так — значит, Учитель не выполнил моё последнее желание.

— У меня есть подруга, Линда. Я хочу видеть её как можно чаще, — говорю я тихо. — Можно ей приходить?

— Можно, — Сайлас поднимается и протягивает мне руку. — Поедем домой, сегодня холодно.

Со смертью всё ясно — она неизбежна. Но есть и то, чего обычно не говорят о жизни: иногда она принуждает тебя выбирать из двух одинаково невыносимых вариантов — остаться одной или пойти с тем, кто приносит тебе кофе, укрывает от холода и дразнит такими словами, как «дом», не давая никаких гарантий, что в какой-то момент это не закончится. Мы неосознанно ищем нечто постоянное, то, что мы сможем назвать своим. Чему сможем принадлежать. Дом, преданность, верное плечо…

И, теряя это, мы строим вокруг себя стены, неприступную крепость, изолируем себя от того, что нам хоть немного кажется похожим.

Так мы защищаем себя от новой боли.

Говорят, что со временем даже самая глубокая боль утихает. Значит, мне нужно больше времени.

Но у меня его нет.

Возвращаюсь в машину и окунаюсь в уют кресла. Отсюда проблемы представляются далёкими и неважными — страдать в «Бугатти» совсем не то же самое, что страдать на холодной улице.

Всю дорогу до своей квартиры Сайлас молчит, ведёт машину медленно — наверное, думает. Я тоже молчу, но не думаю — даю отдохнуть телу и разуму. За окном уличные фонари отбрасывают длинные тени на брусчатку и здания, гирлянды вдоль мостов и каналов сияют, машины оставляют за собой следы светящихся огней.

Ты же любишь этот город? Любишь смотреть, как Дуомо окутывает вечерним сиянием и на его мраморные шпили на фоне тёмного неба. Как сияют небоскрёбы Порта Нуова холодным голубым светом. Как огоньки, словно мерцающие из глубин сказочного леса, превращают высотки Боско Вертикале в две рождественские ёлки на подставках из стекла и бетона.

Ты любишь этот город, а ты готова за него умереть?

Ещё не знаю…

Но я точно готова за него жить и бороться!

15. ᛏ Tiwaz Честь. Долг. Жертва

В замкнутом пространстве паркинга даже затихающий рокот этого автомобиля напоминает звук реактивного самолёта — мощный, пронзительный, заполняющий всё пространство. Проходя к лифту, цепляю взглядом контуры спортивных мотоциклов, но не успеваю рассмотреть их до того, как закрываются двери.

Перед входной дверью Сайлас снова берёт меня за руку — чтобы не сработало Защитное Заклятье. Делаю шаг в эту квартиру, в эти ночные огни за стеклом, в эту спартанскую элегантность.

Тут нет лишних деталей — пол выложен светлым деревом, стены покрыты белоснежной краской, белые кожаные диваны замыкаются в полукольцо вокруг белого ковра. Над всем этим парит гигантская подвесная люстра из прозрачного стекла.

Сразу отмечаю барный стул, с которого открывается самый потрясающий вид на город.

Кажется, пара моих туфель переехала в эту квартиру раньше меня. И живёт отдельную жизнь — в его прихожей, рядом с его обувью. Снимаю туфли. Теперь в его прихожей две пары золотой обуви на шпильках.

Оставив пакеты рядом со встроенным холодильником, Сайлас ставит кофе в шкаф над кофемашиной — мы и правда пьём один и тот же сорт, и облокачивается о стол.

Предлагает мне хозяйничать в его доме?

Холодильник девственно пуст — здесь кажется, ничего никогда не лежало. Тяну носом воздух, в квартире даже намёка нет на запах съестного. Тут точно не готовят. Он или заказывает доставку, или ест не дома.

— А алкоголь куда? — спрашиваю я, оглядывая комнату в поисках бара. Разложить сладости не заняло много времени.

Сайлас просеивается ко мне и начинает методично загружать виски и шампанское в холодильник. Все траектории, которые он выбирает, чтобы нагнуться за бутылкой или сложить её, проходят максимально близко ко мне.

Я ощущаю его — тепло и его силу, электризующую воздух. Я знаю, зачем он это делает — так он приучает меня к своей близости. А я не хочу привыкать — отхожу к окну, чтобы посмотреть на гигантский маяк ЮниКредит, серебрящийся снаружи.

— Ты умеешь готовить кофе?

Оборачиваюсь на голос Сайласа и мысленно морщусь: он, что,