Графиня Справедливая - Галина Дмитриевна Гончарова

— Я не могу остаться. Да и вряд ли от меня будет польза, я все равно скоро умру.

— Умрете? Оноре, извольте объясниться!

Можно обозвать себя хоть гражданином, хоть папуасом, но что в детстве вбили, то и вылезет в сложных моментах жизни. Хоть ты три раза от все приставок откажись, все равно останешься де ла Файеттом!

Мирабо тоже был не из простых и безобидных, но ему не хотелось сопротивляться. Даже наоборот — приняв решение, которое перевернуло его жизнь, он хотел поговорить о нем.

Ну кто-то же должен его понять?

Правда же?

— Вы помните мадам Изиду, Жильбер?

Помните?

Да ее весь Париж помнил. А некоторые — особенно. Вон, Робеспьер до сих пор на людях не появляется лишний раз. Аукнулась ему та коза, народ то блеет, то ржет…

— Это из-за нее?

— Вы можете мне не верить, Жильбер, это ваше право. Но она сказала мне что Гильотен приведет в пари шотландскую деву.

— И…?

— Вы видели его чертежи?

Лафайетт потер двумя руками лицо. Не помогло.

— Видел… да, похоже. Но что в этом такого?

— Она сказала, что я еще смогу прийти… найти… если я уеду сейчас, у меня еще есть шанс пожить. А если останусь, то скоро умру, и даже мой прах не узнает покоя.

Лафайетт подошел к столу и налил вина в два кубка.

— Выпьем, Оноре?

— Благодарю.

Мирабо сделал глоток вина.

— Хорошее…

— Из старых запасов. Оноре, вы уверены? От вас многое зависит, на ваших плечах огромная ответственность, Франция нуждается в нас!

— Какая разница? Если я все равно скоро умру? Годом больше, годом меньше… что это даст франции? Что это даст мне?

Лафайетт качнул головой.

— Я не знаю, как вас разубедить, Оноре.

— Никак. Да и вы, Жильбер… вы же к ней ходили? Не надо отрицать!

— Я и не стану. И я, и Демулен, и… да все мы у нее побывали!

— Я не знаю, что она предсказала другим, но Камиль уехал. И это правильно.

— Вы поедете к нему?

— Я поеду в Египет.

— КУДА⁈

— В Египет.

— Но это так далеко!

— А мне все равно. Я хочу перед смертью увидеть Нил. Увидеть пальмы, и может, сорвать с пальмы свежий финик. Почему нет?

— Но… ваша цель? Наши мечты? Идеалы? Свобода, равенство, братство⁈ Разве они не стоят того, чтобы отдать им свою жизнь⁈

— Свою — безусловно.

— Но…?

— Король умер. Королева. И где сейчас дофин и принцесса?

Лафайетт замялся.

Ответа у него не было. И если сознаваться самому себе, честно… да этим бы и кончилось. Короля нельзя приговорить?

Карлу Первому об этом расскажите! А Лафайетт насмотрелся в Штатах, и понимал — можно. И такое было вполне вероятно!

Не верите?

А вы на Робеспьера посмотрите! Думаете, он удовольствуется тем, что уже получил? Лафайетт понимал, что Людовик Шестнадцатый — не идеал правителя. Но вот беда-то, свергнув его, народ получил на свою голову целую свору крыс, которая готова была произносить патриотические речи, но не работать реально.

Гильотен сегодня был в этом смысле особо показателен.

Как удобнее казнить?

А чем людей кормить? Или ты просто предлагаешь казнить всех лишних? Тоже решение, но кто тогда будет жить во Франции?

— Это случайность.

— Нет. Это закономерность. Гадалка сказала, что мы приговорим короля, что по улицам польются реки крови, что все мы будем по горло в крови…

Варя сказала.

Она много чего наговорила, почему, собственно, нет?

Что такого? Гадалкам положено пугать, вот она и пугала! И надеялась, если честно. Вдруг кто-то да уцелеет? И террора не случится?

Хотя… не стоит обольщаться. Свято место пусто не бывает. А про́клятое место — тем более пустым не будет.

— Оноре…

— Все, Жильбер, вы меня не убедите и не заставите ни от чего отказаться. Я уезжаю, а вам оставляю вот эти бумаги. Надеюсь, вы сможете перехватить из моих рук вожжи.

— Но почему вот так, втайне?

— Потому что я бегу. От людей, от себя… Жильбер, мы породили чудовище. И я не хочу стать его первой жертвой. Даже и не первой уже…

— Я не понимаю вас, Оноре, но приму ваш выбор.

— Вот и отлично, Жильбер. Мир велик, может быть, мы еще и встретимся, кто знает?

— До встречи, Оноре?

— До встречи, Жильбер.

Хлопнула дверь.

Оноре Габриэль Рикетти, граф де Мирабо, покинул дом своего друга.

Больше они не встретились.

Мирабо вообще никто не видел. И даже не слышал о нем, хотя пламенный революционер остался в живых. Уехав из Франции, он действительно поехал в Египет, где и прожил остаток своей жизни в мужском православном монастыре Святой Екатерины. Совершенно случайно приехал, потом решил пожить там недолго, в Санта-Катарин, а потом и остался. Что-то с ним случилось, может, когда он осознал, насколько бесконечна пустыня, и насколько мелкая рядом с ней вся его жизнь… кто знает?

Молился и постился он так же искренне и истово, как произносил речи и соблазнял дам. Там же неподалеку он и был похоронен.

Лафайетт же, на свою голову остался во Франции, за что и был вознагражден «благодарным народом».

* * *

— Что мы можем предпринять?

Мужчина подумал немного.

— Кое-что, конечно, можем. Но если попадемся, это грозит серьезными проблемами.

— Если русские возьмут Стамбул, проблем и так будет много.

— Я свяжусь с нашими людьми в России. Если вовремя все сделать… русские растеряются, и далее можно будет их подвинуть. Они потратят много сил, мы получим потрепанную Россию и потрепанную Турцию, и нам это будет как раз на руку.

— Что именно ты хочешь сделать?

План был неплох, так что мужчина кивнул.

— Делаем.

В отличие от глупых русских варваров, умные английские джентльмены знают — не надо ломиться в ворота, если можно обойти укрепления с тыла, или вообще купить себе проход внутрь. Один укол отравленной иглой может сделать намного больше, чем сотня ударов клинком!

Они — мастера интриг. А глупый русский медведь может и дальше себе махать лапами. Главное двигаться — в нужном хозяину направлении.

* * *

— Я… но я не могу! Я к такому не готов! Я… вы с ума сошли⁉

Писк Платона Зубова был надменно проигнорирован.

— Вы получаете более, чем достаточно, любезный. Или вам напомнить