Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская

- Господин барон… если позволите, я могла бы ухаживать за господином офицером. Я умею… я закончила два курса мединститута по хирургии и проходила практику в военно-морском госпитале. Господин доктор, я делала перевязки, инъекции и массаж, была на операциях…

- Простите… где вы учились? – спросил Ланге.

- В Ленинграде.

- Вы что же, русская?

Ланге уже с интересом взглянул на девушку.

- У кого вы учились?

- У профессора Шатрова. Он преподавал у нас хирургию.

А Ланге задавал все новые и новые вопросы. Лиля отвечала коротко и толково и, видно, понравилась старому доктору. А когда она ловко и уверенно ввела Генриху в вену глюкозу, это совсем расположило его к ней.

- Ну что же, Эдвард, я не возражаю. Лилиан справится с этой работой. Откуда у вас такая умница? Неужели пленная?

- Да, да, - барон был очень обрадован. – Лили, дорогая, спасибо тебе. Я и представить себе этого не мог.

Сидевшая у камина Бригитта недовольно фыркнула.

- Нашли сиделку! А мне нужна горничная!

- Но, Брит, в конце концов, тебе может прислуживать Марта…

- Марта? Эта неряха?

- Брит, но ты же всегда была недовольна Лили.

- Ну и что? По крайней мере, она лучше этой старой черепахи.

- Ну хорошо, хорошо, Лили найдет время прислужить тебе. Но неужели тебе не дорог брат?

- Мне дорог брат. Именно поэтому я и хочу, чтобы вы нашли хорошую знающую сестру, а не эту…

- Дорогая Бригитта, - вмешался профессор.- В наше военное время очень трудно найти не то что фельдшера или сестру, но даже простую сиделку. А у Лилиан умелые руки. Она будет выполнять мои указания и справится, я уверен. А вы, Генрих, не возражаете?

- Нет, конечно, - ответил офицер, глядя на Лилю. Красота этой молодой женщины в форменном платье прислуги поразила его.

Ланге подробно проинструктировал девушку, оставив необходимые медикаменты.

- На случай сильной боли – морфий, - тихо сказал он, подавая маленькую коробочку с ампулами.

- А вот этого не надо, профессор, - услышал его Генрих.- На этот случай предпочитаю коньячок.

-Коньяк не возбраняется. Фрукты, соки, витамины. Вы потеряли много крови. Восстанавливайте силы и здоровье.

Ланге взял свой саквояж и поклонился.

- До свидания. Загляну дня через три, перед поездкой в Берлин. Бригитта, дорогая, проводите меня.

- Прошу вас отужинать с нами, профессор.- пригласила баронесса.

- Отдохни, Генрих, - сказал сыну Рутенберг. – Я еще зайду к тебе.

- Вам что-нибудь нужно? – спросила Лиля, когда за бароном закрылась дверь.

- Нет, спасибо, идите, Лили, - отпустил девушку офицер. – Выключите только эту большую люстру.

Лиля собрала посуду на поднос, зажгла маленькую настольную лампу у кровати и тихонько вышла.

7.

Генрих фон Рутенберг начал свою военную карьеру в1928 году, когда после окончания офицерской высшей школы в Берлине двадцатилетним обер-лейтенантом получил назначение в одну из частей фельдмаршала Веймара. Здесь, в штабе фельдмаршала, через год его заметил штардартенфюрер абвера Зауэр, искавший себе адъютанта. Так молодой отпрыск фон Рутенбергов снова попал в Берлин, на этот раз в ведомство военной разведки.

Вскоре шефом Генриха стал сам Рейхенбах, правая рука Канариса, которому понравился сдержанный незаурядный офицер. Первое задание Генриха было в Испании. Он пробыл там два года, добыв Канарису ценные сведения о готовящихся военных действиях американских подводных лодок. Затем Италия, раскрытие заговора против Муссолини. Париж, Варшава, Стокгольм… Бесценные данные о дислокации английских авианосцев в Северном море. В сентябре сорок первого отлично выполненное задание рейхсфюрера в оккупированном Таллине.

Генрих быстро продвигался по службе. В тридцать шестом году чин капитана, в тридцать седьмом – крест за английские авианосцы из рук фюрера, в сороковом - в тридцать два года – золотые нашивки штурмбанфюрера престижной военной разведки.

За все годы ни одного провала, ни одной царапины, и вдруг В России тяжелейшее ранение, полтора долгих месяца в госпитале. То, что с ним случилось, казалось крахом всей жизни. Не верилось, что он, молодой, полный сил мужчина, никогда не встанет на ноги. Долгими ночами в госпитале он лежал без сна, глядя в тускло освещенный потолок. Изувеченную ногу грызла страшная боль после операций. На душе было скверно, особенно, когда он узнал о возможной ампутации. Хирурги, хоть и сохранили ногу, не скрывали, что он останется хромым. Это означало конец такой блестящей карьеры.

В родном доме Генрих чувствовал себя чужим. Он помнил себя здесь в раннем детстве, а потом – колледж, офицерская школа, первый чин и назначение в армию. Он привык к разным странам, новым городам и чужим языкам. В родительское имение он заезжал раз в два – три года. Роскошь отцовского дома удивляла его, хотя он никогда не нуждался в деньгах и не отказывал себе ни в чем. Работа – это было главным.

« Что делать? – с тоской думал Генрих.- Наверное, меня теперь оставят при штабе. Ленхен будет довольна…»

Ленхен…Элен Дитрих, двадцатипятилетняя дочь банкира из Кельна. Они знали друг друга много лет, Генрих был дружен с ее братом, Паулем. Отец давно подбирал невесту сыну. Элен была достойной партией молодому барону, миловидна, образованна, богата. Старый Рутенберг хорошо знал ее родителей и, когда Генрих осенью сорокового года приехал на несколько дней домой, пригласил Дитрихов в гости. Деушка понравилась офицеру, и он уступил настояниям отца. В кругу своей семьи отметили помолвку.

Но Генрих отнюдь не увлекся нареченной. Он видел, что Элен умна, хитра, расчетлива, из всего умеет извлечь выгоду. Возможно, и предстоящий брак лишь шахматный ход в ее жизни. Но может быть, именно такая жена и нужна ему?

Надо сказать, тогда вообще не думалось ни о чем, кроме интересной работы в Швеции, откуда он на несколько дней вырвался в отпуск. Он редко вспоминал, что в Кельне его ждет невеста, будущая баронесса фон Рутенберг. Это обстоятельство ничуть не мешало ему в Стокгольме принимать любовь нежной шведки Хильды Петерсон…

В письмах Элен лелеяла надежду, что Генрих устроится, наконец, в Берлине при Рейхенбахе и перестанет мотаться по свету. Но мечтам ее не удавалось сбыться. В Швеции Генрих пробыл еще год, затем его перебросили в Варшаву, а оттуда в Таллин. Время было тревожное, уже шла война с СССР.

Он вспоминал ее, полные страха, письма в госпиталь: « О, Генрих, неужели тебе отнимут ногу? Это ужасно!