Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская

Он вполне понимал ее опасения, хотя в глубине души они были ему неприятны. Иногда он спрашивал себя: смогла бы его Ленхен ухаживать за ним, раненым? Не так, как об этом пишут в романах – сидеть рядом, давать пить и красивым грациозным движением менять повязку на лбу, а исполнять то, что вызвалась делать эта молодая русская девушка: разматывать грязные кровавые бинты, чистить гниющую рану, стирать с лица холодный пот и при этом говорить что-то ласковое, успокаивающее. Мази, уколы, массажи – и все это каждый день, каждый день, утром, днем и вечером… Смогла бы так пожалеть его собственная невеста, писавшая ему нежные письма?

Генрих в душе подсмеивался над собой, он не был склонен к сентиментальности. В сущности у него впервые в жизни появилось время, чтобы размышлять. Он лежал и думал о войне, о человеке, о жизни, о смысле поступков людей, много читал. Лили, так звали эту русскую девушку, каждое утро приносила ему свежие газеты, журналы.

- Вы действительно русская, Лили? – спросил он наутро после приезда, когда девушка принесла ему кофе.

- Да, - ответила она.

- Вы совершенно свободно говорите по-немецки…

- Моя мама преподавала немецкий язык в университете.

- А кто ваш отец?

- Военный.

- Военный? В каком звании?

- Полковник,- нехотя ответила Лиля.

- Полковник? Как же вы попали в Германию?

- Долго рассказывать. Боюсь, я утомлю вас.

Печально и строго смотрели ее красивые серые глаза. Генрих внезапно ощутил какую-то вину перед этой чужой ему девушкой. Никогда еще он не испытывал такого чувства, странного и непонятного. Войны, завоевания. Смерть казались ему чем-то вполне естественным. Но вот перед ним молодая девочка, чей родной город в блокаде и, может быть, ее мать сейчас умирает от голода. Впервые он подумал, что у Лили был дом, была семья, счастье, а вот теперь всего этого не стало. И он, Генрих, этому виновник!

Иногда бывали дни, когда все домашние разъезжались по делам, и единственным человеком рядом оказывалась Лиля. Она приносила обед, ужин, книги, письма, помогала офицеру вставать, усаживаться за столик. Собственная беспомощность удручала Генриха более всего. На костылях передвигаться было трудно, болело раненое плечо. И все же присутствие молодой красивой женщины подтягивало его. Рядом находилась ванная комната, и Генрих старался по утрам первым делом привести себя в порядок. Когда приходила Лиля, он уже бывал выбрит, причесан и свеж. Каких трудов ему это стоило, видно было по каплям пота на висках.

- Вам нельзя ходить одному, - упрекнула его Лиля.

- Пустяки, - мягко ответил Генрих.- Будем считать это утренней гимнастикой.

Иногда не хотелось никого видеть, и только врожденная тактичность не позволяла это показывать. Он лежал и с горечью думал, какой необычной жестокой стороной повернулась к нему жизнь, словно испытывая его силы и мужество.

8.

Лиля сама не знала, что побудило ее ухаживать за молодым бароном. Быть может, это была извечная бабья жалость, желание облегчить страдания пусть чужого, враждебного ей, но все же человека. Чем-то ее тронули его внимательные усталые глаза, глаза много видевшие и много пережившие. А может, просто соскучилась по любимому делу, которое так неожиданно прервала война.

Она терпеливо ухаживала за раненым. Рана на плече стала затягиваться и не вызывала больших забот, но нога была настолько изуродована, что больно было на нее смотреть. При перевязках Лиля старалась быть предельно осторожной, ведь приходилось массировать совсем свежие послеоперационные шрамы, чтобы восстановить в них кровообращение. Одна рана долго гноилась.

Процедуры офицер переносил весело, и только плотно сжатые губы выдавали его боль. Лиля не раз предлагала ему морфий, но он соглашался на укол всего пару раз, с легкой усмешкой потягивая коньяк или виски.

Барон Рутенберг действительно освободил Лмлю от всех домашних работ, чтобы дать ей время ухаживать за сыном. Девушка лишь прислуживала Бригитте, Гансу, сервировала стол. Все остальное время она отдавала Генриху. Утром Лиля приносила ему кофе, свежие газеты, затем делала перевязки, инъекции. Первое время офицер и обедал тут же в комнате. После обеда он отдыхал, читал книги, слушал приемник. Затем массаж, перевязки, уколы и опять перевязки и массаж.

Этот немецкий офицер оказался совсем не таким, каким представляла его себе Лиля. С ней Генрих был вежлив, приветлив, шутил и угощал фруктами и шоколадом. Девушка, правда, стеснялась его шуток, хотя они были доброжелательны, да и подшучивал он, главным образом, над своей беспомощностью. И все же поневоле приходилось разговаривать и рассказывать о себе.

Он был красив, этот молодой барон. Лицо его, правильных черт, было строгим, мужественным. Ласково смотрели темные, словно бархатные глаза, ранняя седина тронула виски. Обаятельная улыбка невольно покоряла, завораживала, и трудно было не ответить ему такой же улыбкой.

==

Недели через три, в феврале неожиданно приехал шеф Генриха, генерал Рейхенбах, чуть сутулый, седой, в сером штатском костюме. Рутенберг сам проводил его к сыну, где те долго, закрывшись, беседовали.

Для высокого гостя стол был сервирован саксонским фарфором. К обеду вышла Бригитта, в светлом платье, тщательно завитая. Генрих в длинном французском халате сел с краю, вытянув больную ногу, был весел и оживлен.

Прислуживала за обедом Лиля, в белоснежном фартучке, с наколкой в волосах. Девушка из-под длинных ресниц наблюдала за гостем. Она догадалась, что этот важный господин начальник Генриха, и прислушивалась к разговору за столом.

Генерал поздравил офицера с присвоением очередного звания и преподнес золотые нашивки оберштурмбанфюрера. Потом заговорили о военных событиях.

- Нет на земле силы, способной противостоять немецкой армии! – с апломбом говорил Рейхенбах.

- Да, но в России мы терпим большие потери, - вздохнул барон Рутенберг. – Эти русские проявляют неслыханное упорство.

- Только отчаяние толкает этих людей на сопротивление, - согласился Рейхенбах.- Отчаяние и обреченность.

- Господин группенфюрер, - спросила Бригитта. – Как вы относитесь к соглашению между Советским Союзом, Англией и США о совместных военных действиях?

- Считаю, что это соглашение не имеет пока никакого практического смысла. Вы согласны со мной, Генрих?

- Да, группенфюрер. Я не верю в реальность этого союза.

- А что вы думаете о разгроме наших войск под Москвой? – опять спросила Бригитта. – Неужели фюрер больше не попытается взять столицу русских?

- Ну что вы, фройлейн, - отвечал Рейхенбах. – Фюрер понимает значение Москвы. И она будет взята!

Лиля, конечно, знала о первой победе Советской Армии. Какой