Контракт с монстром - Анастасия Ригерман

Добравшись до особняка, я не стал церемониться со входом, и едва не вынес дверь. Адреналин, ярость и животная потребность выплеснулись в одном мощном ударе.

Внутри дома ее запах ударил в ноздри с невероятной силой. Он был не просто ярче — он был живым, теплым, витал в воздухе, пропитывал ковры, мебель. Он был повсюду, и каждый его атом кричал о ее недавнем присутствии.

Но сам дом молчал. Глухо, предательски. Свет был выключен везде, лишь в камине гостиной догорали последние поленья, отбрасывая на стены и потолок пляшущие, умирающие тени. Тишина была не просто отсутствием звука. Она была плотной, натянутой, как струна, зловещей. Так тихо бывает, когда все домочадцы крепко спят… или когда их нет вовсе.

Я не стал тратить время на поиски внизу. Мое нутро, мой зверь, рвался наверх, к ее спальне. Я рванул к лестнице и взлетел по ней, не касаясь ступеней, в несколько длинных, звериных прыжков. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди, оставшись биться на паркете.

И вот я у ее двери. Запах здесь был самым сильным, самым сладким и мучительным. Звериная морда, уже готовая сорвать дверь с петель, дрогнула. Сквозь ярость и нетерпение вдруг пробилась щемящая, идиотская боязнь — напугать ее. Вломиться к ней в таком виде, диким, покрытым дорожной пылью и лесной хвоей, с горящими от лунного безумия глазами… Нет. Я выдохнул, заставив свое тело сжаться, кости затрещать и перестроиться. Через несколько секунд я стоял на двух ногах, дрожа от напряжения, исходящего от пустого коридора.

Лишь тогда я переступил порог. Медленно, почти робко.

Комната Юли… оказалась пуста.

Она была вычищена, стерильна, как номер в гостинице после отъезда постояльцев. Ничего. Ни единой ее вещицы. Ни любимого толстого свитера, висевшего на спинке стула. Ни разбросанных на туалетном столике заколок, резинок, флакончиков с кремами. Ни книг, сваленных стопкой у кровати. Даже запах, тот самый яркий запах, здесь был не живым, а остаточным, как призрак, медленно рассеивающимся в застоявшемся воздухе.

Я замер посреди комнаты. Мозг отказывался понимать. Глаза скользили по пустым полкам, по идеально заправленной кровати, по голой поверхности тумбочки. Шок был ледяным ударом в солнечное сплетение. Он вышиб из легких весь воздух, оставив внутри вакуум, звенящую, оглушительную пустоту.

И тогда все сошлось. Все, до последней чертовой мелочи. Ее странная покорность в последние дни. Избегающие взгляды моей матери. Шепоты за спиной, которые я игнорировал, пытаясь сохранить хрупкий мир. Нападки на Юлю, на ее право быть здесь… Это не было просто неприятием. Это был план.

Из моей груди вырвался звук. Не человеческий крик, а низкий, сдавленный, звериный рык, полный такой бессильной ярости и боли, что стекла в окнах задребезжали. Плевать. Плевать теперь на все! Пусть просыпается весь этот проклятый особняк! Пусть вылезают из своих постелей и смотрят мне в глаза!

Я развернулся и вылетел обратно в коридор. Мои шаги гулко отдавались в тишине. Я не сдерживал больше ни звуков, ни силы. Я знал, чьих рук это дело. И знал, что никаких отношений, которые я так тщетно пытался «сберечь» с матерью и братом, уже давно не было. Была только холодная, расчетливая война. И они сделали свой ход, похитив у меня самое ценное.

— Где она?!! — мой рев потряс стены. — Немедленно ко мне! Отвечайте, что вы с ней сделали?!

* * *

Юля

Следуя легенде, я выложила перед Игнатом всю свою жизнь, как выкладывают на стол потрепанные, выцветшие фотографии. Я рассказала ему о том, как еще ребенком потеряла маму — ее образ в моей голове был уже смазан, как старая акварель, осталось лишь чувство бездонной, тихой грусти. Потом — об отце, который растворился в тумане разрушенного войной города, о нашей последней встрече, когда я впервые увидела его в волчьем обличье, но почему-то долгие годы этого не помнила.

Рассказала, как вместе с Денисом, маленьким и испуганным, мы попали к бабушке в Светоч. О том, как после войны, там медленно текло время. Как в бабушкином доме пахло пирогами и старой древесиной, о тяжелом, неизбежном взрослении, об учебе, работе. И как мы снова остались одни.

— Денису требовалась операция. Там бы ему никто не помог. Мне пришлось рискнуть и поехать в Лунмар, чтобы спасти жизнь брата. А потом я узнала, что мой отец был из Белых Стражей.

Я произнесла это, чувствуя, как во рту пересыхает от горечи и лжи. После обещания, данного маме, и того, чему нас учили в Светоче, вряд ли я сама когда-нибудь рискнула бы податься в найм к оборотням.

Было ли мне страшно? Не просто страшно. Это был холодный, тошнотворный ужас, что струился по венам вместо крови. Я сидела рядом с оборотнем, и вскрывала перед ним свои самые уязвимые места. Я не знала, что ждет меня дальше. Кем я стала Игнату после того, как его зубы вонзились тем ранним утром в мою плоть? Вещью? Собственностью? Живым трофеем или просто интересной загадкой, которую пока что не стоило ломать?

Сквозь весь этот страх тонкой, но не рвущейся нитью, тянулось чувство долга. Я не знала, смогу ли теперь хоть чем-то отплатить Максу за его доброту и помощь с операцией Дениса. Он протянул руку, когда мир отвернулся, а я… Я теперь сидела здесь, в логове его врага, играя в опасную игру, ставка в которой была — моя жизнь и, возможно, его покой. Пока могла, я старалась действовать по нашему разработанному плану. Другого у меня все равно не было. Я произносила нужные слова, вплетала в правду необходимую ложь, старалась, чтобы голос не дрожал, а дыхание оставалось ровным. Это был мой щит и мое оружие, хлипкое, ненадежное, но единственное.

Внимание, с которым Игнат меня слушал, само по себе было пугающим. Он не перебивал, не вставлял колких замечаний, не поторапливал, когда от нахлынувшего волнения голос срывался, и я брала небольшие паузы, чтобы собраться с мыслями. Он просто сидел рядом. Его мощная фигура казалась не угрожающей, а… сосредоточенной. Он слушал так, словно в этот момент для него не существовало ничего важнее, чем мои сбивчивые слова, мои обрывочные воспоминания. Словно моя история — эта нелепая, болезненная смесь потерь, страха и маленьких надежд — была ему не безразлична. Молчание оборотня заставляло меня говорить честнее, выворачивая душу наизнанку, даже когда было стыдно и больно.

Со своей стороны мне было интересно наблюдать, как по ходу моего рассказа менялось выражение