Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

знал, что женюсь на благо Рунахии, а не по любви, но, Лиа… – Внезапно тепло в моем теле исчезает и я с тошнотворным холодом понимаю, что Араунн считает меня святой, а не колдуньей, и убедил себя, что каким-то образом… – Когда я смотрю на тебя, Лия, я понимаю, что лю…

Внезапно кто-то вскрикивает, и мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть, что случилось. Бросив один-единственный взгляд через плечо, я понимаю, что, кому бы крик ни принадлежал, – это неважно. А важно то, что Мириякхель, святая Зумариэла, пошатываясь, отступает назад под гневным взглядом Варии. И хотя я не видела того, что произошло, я абсолютно уверена, что принцесса только что ударила Мириякхель по лицу.

– Я не могу поверить, что ты могла просить о таком, – буквально кричит Вария, и ее голос звенит в воздухе чистым колокольным звоном ярости и отвращения. – Я не могу поверить, что святая может желать подобного.

– Но я умираю, – говорит Мириякхель дрожащим голосом. – Если вы не исцелите меня…

– Дорогая, – прерывает Мириякхель элегантная женщина средних лет, кладя руку ей на плечо в явно материнском жесте. – Я знаю, что ты потрясена честью богов, но…

– Я никогда не желала этой чести, – кричит Мириякхель, вырываясь из материнской хватки и, слегка пошатываясь, оглядывает зал, в котором воцарилась полная тишина. – Я никогда не хотела быть святой, – признается она тоненьким жалким голоском. – И никогда не хотела страдать и умирать по воле богов. Но сегодня я проснулась, а из моей головы растут ленты. Пожалуйста, я просто хочу…

Она вздрагивает и, внезапно сгорбившись, извергает из себя массу желчи и пунцовых лент, а ее мать отшатывается от этого рвотного месива, как и несколько стоящих ближе всех к ним гостей.

– Ваше святейшество, – вскрикивают пухлый обеспокоенный мужчина, должно быть, лорд Карботон. – Пожалуйста, простите мою дочь. – Он хватает Мириякхель за плечи и обращается к Варии. – Она нездорова. Благословение богов лежит на ней тяжким грузом.

Вария молча смотрит на него несколько секунд, пока Мириякхель отплевывается, а затем говорит:

– Благословенны лишь те, кто принимает благосклонность богов.

– Благословенны! – горячо соглашается лорд Карботон, а Мириякхель обмякает в его объятиях.

– Я сейчас упаду в обморок, – объявляет мать Мириякхель и падает на пол в подозрительно изящном вихре подъюбников.

В мгновении ока к ней сбегаются слуги и гости, а Мириякхель без лишних церемоний в суматохе уводят из зала.

Несколько минут спустя снова начинает звучать музыка, а вместе с ней возобновляются и танцы. А воздух вновь наполняется звоном бокалов и приглушенными разговорами.

Единственный признак того, что что-то произошло, – мрачное выражение на лице Варии, в то время как все остальные ведут себя совершенно обычно и ни на что не обращают внимания. Будто то, что девушка изрыгает из себя ленты, ненавидя и боясь бога, который изменил ее, – это совершенно нормально. Я же как будто превратилась в холодный и тяжелый камень и не могу даже пошевелиться. Я научилась бояться и сомневаться в святости, когда увидела, что эта честь возложена на Анабекху, но такого я себе и представить не могла. Как то, что случилось с Мириякхель, вообще может быть святостью? Святые так любят богов, что умирают, подстраиваясь под их божественную природу. Вот чему учили меня монахини, чему я была свидетелем в Унданне и что я видела в глазах Анабекхи. Но в преображении Мириякхель не было любви, доверия или благословения. Только боль, страх и ненависть. Я чувствовала то же самое, заключив договор с Мор-Ивой.

Хотелось бы мне знать, мои ли собственные это мысли, или это шепот Рувена в моем разуме.

– Лия, – мягко шепчет Араунн, беря меня за руку.

– Пожалуйста, выведи меня наружу, – прошу я. – Не… не из дома, я не хочу лишней суматохи, но, может быть, здесь есть какой-нибудь сад?

Есть. Мы выходим, и Араунн подводит меня к мраморной скамье, стоящей под аркой из цветущих роз. Я вдыхаю прохладный ночной воздух и стараюсь не вспоминать об ужасных рвотных звуках, которые издавала Мириякхель.

– Ты когда-нибудь видел что-либо подобное? – спрашиваю я. – Раньше.

Мне интересно, была ли святость такой же в золотом веке.

– Однажды, – отвечает Араунн. – Я повстречался со старым святым Зумариэла, который пришел благословить свадьбу моей троюродной сестры, но он едва мог произносить слова молитвы из-за рвотных позывов. Это было странно, но прекрасно. Я имею в виду, что прекрасной была его преданность, даже несмотря на эту агонию.

– Нет, – резко говорю я, отстраняясь от Араунна и чувствуя холод. – Я имею в виду, ты когда-нибудь видел святого, который не хотел быть им?

– О. – Араунн опускает плечи. – Нет, такого прежде я не видел.

Его ответ слишком похож на извинения, и внезапно я чувствую вспышку гнева.

– Ты же с самого начала понял, что я имею в виду и о чем спрашиваю. Почему притворился, что не понимаешь вопроса?

– Лия, я не… – На мгновение он замолкает и отводит взгляд, а затем, когда наши взгляды снова встречаются, его голос становится совсем тихим. – Я боялся.

– Чего? – спрашиваю я, на этот раз более мягко.

– Даже не знаю, – Араунн издает сдавленный нервный смешок. – Я знаю много историй о святых отступниках. Конечно, и такие бывают. Но эта девушка была словно воплощением худшей лжи еретиков, и я… запаниковал.

– Если то, что мы говорим, воплощается в жизнь, то наши слова – не ложь, – говорит Рувен.

Мое внимание мгновенно переключается на него. Он стоит со скрещенными на груди руками и мрачным вызовом на лице.

– Что за ложь? – спрашиваю я Араунна.

Я знаю все, о чем любит разглагольствовать Рувен, но не знаю, о чем говорили другие еретики золотого века.

– Разве они больше не несут свою веру в массы и не читают свои учения на улицах? – спрашивает Араунн.

– Учитывая принятые законы, они вообще мало о чем говорят в наше время.

– О, это очень хорошо, – говорит Араунн, но, должно быть, заметив удивление, отразившееся на моем лице, объясняет. – Мой дед был слишком добр к ним. Моя мать пыталась исправить ситуацию, но парламент был непреклонен. И к тому времени на каждом углу стояли проповедники, обвиняющие королевский дом в грехах, а богов в жестокости. Это… – Он морщится, а затем произносит, – это они говорили об изнасиловании святых. Так они именовали священный союз между людьми и благословенными богами. – Внезапно в его голосе появляется ярость. – Вот почему моя мать приказала всем стражникам арестовывать их, когда они выступают на публике. Не из-за богохульства против богов. Им бы позволяли продолжать верить в своего бога, если бы они не