Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

Внезапно раздается звук в дверь.

– Да-да, – отвечает матушка Уна, и дверь со скрипом открывается.

– Простите – внутрь заглядывает девушка в одежде послушницы. – Матушка…

– Простите, – прерывает девушку преподобный Колдрен, стоящий у нее за спиной. – Я хотел бы поговорить с вами, преподобная мать.

Несмотря на то что лицо Анабекхи остается невозмутимым, я замечаю, что ее тело словно пылает от напряжения.

С тяжелым выдохом матушка Уна поднимается на ноги.

– Я уже говорила вам, – говорит она, когда Колдрен входит в комнату. – В этом монастыре все верны богам, и нам не нужны ваши вероотступнические планы.

– Я здесь не для того, чтобы строить козни, – говорит Колдрен, глядя на Анабекху, и в его голосе слышится грубость.

Также я замечаю, что его темные волосы, которые во время королевского путешествия всегда были идеально зачесаны назад, сегодня растрепаны.

– Теперь я вижу, что был не прав, предлагая святым покинуть ваш лазарет, – продолжает он. – Сегодня я здесь только потому, что принес им кое-какие подарки от их семей. Корзины с фруктами, любимые игрушки и тому подобное.

– Святые Нин-Анны не дети, – говорит матушка Уна, и в ее голосе слышится небывалое раздражение.

– И все же многие из них молоды, – вклинивается в разговор Анабекха. – Пожалуйста, преподобная мать. – Она кладет свою золотую ладонь на руку матушки Уны. – Я думаю, это принесло бы пользу не только святым, но и их семьям. Вы же знаете, как тяжело им это далось.

– Лорд Карботрон очень хотел этого, – добавляет Колдрен.

– Конечно, мы должны всячески утешать святых, – вставляю я.

Я не совсем понимаю, что именно происходит, но это слишком похоже на обсуждение проблем нищих святых, и в таком случае я не могу промолчать. Кроме того, внезапно я понимаю, что доверяю Анабекхе гораздо больше, чем матушке Уне, на чьем лице я вижу подозрение. Но затем она вздыхает.

– Если вы двое будете сопровождать его, чтобы убедиться, что он не совершит ничего неподобающего, – говорит она, – думаю, все будет в порядке.

– Спасибо, спасибо! – восклицает Анабекха.

Она целует матушку в щеку, и я не могу сдержать приступ ревности, когда вижу ласковый восторг, который смягчает выражение лица матушки.

– Ты всегда была таким хорошим ребенком, – шепчет матушка Уна, не сводя глаз с Анабекхи, будто весь мир существует только для них двоих.

На мгновение мне кажется, что я оказалась в одиночестве на глубине темного океана отчаяния и задыхаюсь от нехватки воздуха. Теперь у матушки Уны есть святая, которую она всегда хотела, а я никогда не была достаточно хороша, чтобы ею стать.

Затем я замечаю мрачный взгляд Рувена, стоящего в углу комнаты, направленный на дрожащие золотые пальцы Аннабекхи, и перестаю ревновать.

Колдрен сложил свои подарки в ручную тележку в коридоре, и, когда мы в неловком молчании идем к лазарету, он сам тянет тележку за собой. Я обеспокоенно перевожу взгляд с Анабекхи, глядящей себе под ноги, на Колдрена, не отрывающего взгляда от нее. Интересно, правильно ли я истолковала то, что сказала мне Анабекха при нашей последней встрече? Они определенно не проявляли друг к другу нежности во время королевского путешествия, и я не понимаю, как из всех людей можно было полюбить именно Колдрена. Даже такого смиренного, каким он стал сейчас.

– Я рад, что нашелся хоть кто-то, кого бы ты полюбила с большим ужасом, чем меня, – шепчет мне на ухо Рувен, и, несмотря на все наши разногласия, я не могу сдержать улыбку.

Когда мы добираемся до лазарета, я забываю обо всем остальном. Я много раз была в этом зале, чтобы помыть полы, принести еду или опорожнить горшки, и привыкла к рядам кроватей, заполненных пациентами. В основном это были обедневшие жители города, но иногда и набожные богачи, которые желали лечиться лишь у монахинь Нин-Анны. Обычно не более трети из них были достаточно сильны, чтобы сидеть, поворачиваться или хотя бы смотреть на вошедшего.

Теперь же почти каждый лежащий приподнимается, чтобы посмотреть на нас. У большинства святых в лазарете золотые руки, но у некоторых золотые рога Джуни-Акхи или ужасная дыра посередине лба, означающая, что их выбрал Томбриэл. На ближайшей ко мне кровати сидит девушка с алыми лентами, пробивающимися сквозь ее темные волосы, и еще до того, как она поднимает голову, чтоб взглянуть на меня, я понимаю, что это Мириякхель. Наши глаза встречаются, и я вижу, как кривятся ее губы, будто она только что проглотила что-то горькое. Но выражение ее лица смягчается, когда она видит Колдрена.

– Родители прочитали мое письмо? – с надеждой спрашивает она.

– Не уверен, – говорит Колдрен. – Но у меня все равно есть для тебя подарок.

Когда он подходит к ее койке, на его лице и в голосе появляется нежность, которых раньше он не демонстрировал, и внезапно я понимаю, почему Анабекха полюбила его.

– Смотри, – говорит он и дает Мириякхель апельсин. – Как я и обещал.

Она берет апельсин и обхватывает его пальцами, ее лицо сияет, а на губах появляется улыбка. Она проявляет благодарность не меньшую, чем ту, что я когда-то проявляла к монахиням, поскольку, как и я, считает, что не заслуживает большего.

Эта благодарность трогает меня больше, чем ее страх и мой ужас.

Я едва успеваю осознать, что иду вперед, как уже оказываюсь рядом с Мириякхель.

– Здравствуйте, – настороженно говорит она.

– Прости, – говорю я, а затем кладу потрескавшуюся обугленную руку на ее лоб.

Это неправильно! Все это неправильно!

Каким образом Зумариэл смог завладеть девушкой, которая никогда его не любила и не хотела быть его святой? Он изменил ее тело и обрек на раннюю смерть. Это настолько неправильно, что мой разум и тело пылают гневом и осуждением. Боги не должны так поступать. Такой вид святости не должен существовать.

Я больше не одинокая девушка, сомневающаяся в каждом своем шаге. Я – гнев и судья! Вершитель неизбежных последствий! Мир обязан существовать только в определенной ипостаси. Я умоляю и одновременно приказываю Мор-Иве немедленно покончить с творящимся здесь злом.

Богиня отвечает мне немедленно, будто испытывая удовлетворение от моего приказа, которое похоже на кровь, стекающую по задней стенке моего горла. Ее сила, словно расплавленный воск, струится по моим костям и обжигает кожу, а я направляю ее на мир, пока осуждаю то, что творится в нем.

Проходит несколько минут, и я чувствую, как воздух вокруг меня снова стал холодным и тихим. Но только когда мы с Мириякхель начинаем дрожать и задыхаться, я