Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

– Что случилось? – спрашиваю я, не в силах сдержать горечь. – Почему ты говоришь со мной сейчас, но не говорила раньше?

Мор-Ива вскидывает голову, и я вижу, как горят ее золотые глаза.

– Раньше ты не была готова стать Ножом, выбирать, судить и резать. Ты вообще долго была не готова. Я звала и звала тебя, но ты меня не слушала.

– Я умоляла тебя выслушать меня, – говорю я дрожащим голосом, и Мор-Ива пожимает плечами.

– Умоляла? Самое слабое место божественных договоров – это вы. Люди, обладающие королевским даром. Вы единственные смертные, которых мы не можем заставить слушать нас, и единственные умы, которыми мы не можем управлять. Из-за того, что мы заключаем с вами сделки, мы становимся вашими должниками.

Я смотрю на Мор-Иву, и в мое нутро проникает страх. Я все еще помню тревожные слова Ним-Уны о том, что они должны были любить наш мир, каждый по-своему, но боги любят лишь то, что принадлежит им.

Слова Мор-Ивы тоже звучат как невиданная ересь, но я не могу сомневаться в том, что действительно разговариваю с богиней.

– За что ты должна мне? – спрашиваю я. – И что я могу тебе дать?

Мор-Ива встает, и сердце, исчезнув из ее согнутых пальцев, теперь снова пульсирует в рваной ране в груди.

– Разве ты не знаешь, что каждый из нас любит только одну вещь, которую могут воплотить лишь смертные? Мы не в силах получить ее, если только она уже не будет в наших телах, поэтому заключаем с вами договоры, и святые проходят через эти каналы.

В голосе Мор-Ивы слышится гневная отчаянная серьезность, похожая на огонь, способный охватить весь мир, и я отшатываюсь. Но я должна узнать ответ на невысказанный мной ранее вопрос.

– Кем ты была раньше? – спрашиваю я. – Кем ты была прежде, чем начать заключать эти договоры?

Мор-Ива пожимает плечами, но при этом наклоняется вперед.

– Это меня не касается, – говорит она. – Все, что я вижу, – это ты. Все, что я знаю, – это ты. Все, что я есть, – это ты.

Мне хочется протестовать, ведь я знаю, что у людей есть единственный долг – подчиняться богам, которых они любят. Монахини научили меня этому, и неважно, сколько раз я согрешила или потерпела неудачу, мое сердце все равно бьется в прежнем ритме.

И все же…

Та часть меня, которая любила читать богословские трактаты, не может не ухватиться за эту новую доктрину и не перевернуть ее с ног на голову.

Все, что она есть, – это я. Что это вообще значит? Я ведь не богиня. Это Мор-Ива бессмертна и неизменна.

Я размышляю над тем, как Сарриэл в одно мгновение решил погрузить весь мир в хаос, а в следующее пощадил его просто потому, что стал свидетелем конца, который его порадовал. Возможно, дело не в том, что мы можем изменить богов, а в том, можем ли мы влиять на то, что они видят? Возможно, именно в этом и есть смысл принадлежности к королевскому дома, а не в том, чтобы просто быть святым? Перенаправить взгляд богов и превратить их гнев, похожий на разрушительные бури, состоящие из силы и могущества, в то, что люди могут вынести. С чем они могут жить и что даже могут любить.

Я делаю дрожащий выдох и решаю попытать удачи.

– Я не хочу убивать людей, – говорю я впопыхах. – Я хочу освободить всех тех, кто стал святым невольно, и сделать святыми тех, кто действительно этого желает. Но я не хочу никого убивать. Никогда больше.

– Ты на самом деле такая? – склоняет голову Мор-Ива, и мгновение спустя на меня обрушивается поток ее силы с волной вопросов:

«Так вот чем мы являемся сейчас? Мы именно такие?»

Ощущая удушающее давление допроса Мор-Ивы, я чувствую, как в моем сознании оживают чужие воспоминания, которые словно жгут мою кожу. Перед моим внутренним взором проносятся картины, где девушки убивают военачальников, мужчины уничтожают ведьм, а королевы карают изменников. Я вижу кровавые безжалостные приговоры, которые выносил каждый, кто заключил договор с Мор-Ивой. Я будто становлюсь ими, смотрю на мир их глазами и осуждаю его, но все же отказываюсь убивать снова. На моих руках все еще горяча кровь Рувена, а святые, которых я сотворила в Унданне практически насильно, тяжким грузом давят на мою душу. И больше я не хочу этого делать.

В конце концов буря стихает и я понимаю, что стою на коленях, опираясь на руки, а Мор-Ива когтистым пальцем ловит мой подбородок и поднимает голову вверх.

– Ты сильная, – говорит она, когда я осмеливаюсь вновь взглянуть в ее безмятежные золотые глаза. – И решительная. Ты ненавидишь то, что считаешь неправильным, и это то, что я в тебя люблю. Это все, что я вообще когда-либо любила, – говорит она и, склонившись, прижимается к моему лбу в жгучем поцелуе.

Со вздохом я просыпаюсь и резко вскакиваю с постели. Еще не рассвело, и я лежу одна в темно-синем полумраке своей комнаты. На моем лице выступили капельки пота, и я все еще чувствую жгучий отпечаток губ Мор-Ивы на своем лбу.

«Она любит меня», – думаю я, с трудом в это веря.

Но боги не лгут, и если Мор-Ива сказала об этом, то она действительно меня любит. Она оценила мой решительный выбор отказаться от насилия, несмотря на то что именно это и подобает делать ее святой и мою еретическую решимость исцелять, лишать других святости, а потом заявила, что это все, что она когда-либо любила.

Я чувствую то же самое. Меня обуревают те же чувства, которые я испытывала, когда впервые увидела золотые глаза на портрете Нин-Анны. Только на этот раз эти чувства в тысячу раз сильнее. Я совершенно потрясена и испытываю внезапное облегчение от осознания, что меня не ненавидят и не считают чем-то отвратительным и неправильным. Наоборот. Меня любят.

Я поднимаю руки, которые в тусклом свете похожи на тени, однако я достаточно четко могу различить их форму – длинные, паукообразные пальцы и острые когти.

Впервые я не испытываю ненависти к своим рукам. Ими я исцеляла святых, их целовал Рувен, а Мор-Ива, которая подарила их мне… теперь – моя богиня.

И я рыдаю.

Последние недели страданий разрывают мое сердце, но вместе с этим ко мне приходит головокружительное облегчение от осознания того, что все закончено. Да, я злюсь и сомневаюсь и до сих пор чувствую себя наполовину отступницей, но я больше не отрезана от богов.