Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Это причина?

— Очень веская. Я хочу посмотреть, что будет с ее улыбкой, когда я перестану вести себя как несчастная подмена.

Дамир посмотрел на нее, и в глазах снова мелькнула почти улыбка.

— Тамара Петровна плохо влияет на ваш боевой дух.

— Тамара Петровна кормит. Боевой дух появляется от сытости.

— Тогда ужин перед выездом обязателен.

— Не командуйте.

— Забочусь о боеспособности.

Она не выдержала и улыбнулась.

Через два часа они снова выехали в город.

На этот раз Ася надела то же серебристое платье. Инга, прибывшая по срочному вызову, сначала сказала, что повторять образ — риск, потом посмотрела на Асю и изменила решение: “Иногда повтор — это заявление. Вчера вас увидели. Сегодня поймут, что это не случайность”. Волосы уложили чуть иначе — мягче, но лицо оставили более строгим. Никакой попытки быть новой. Никакой смены маски. Та же женщина. Тот же цвет. Та же броня. Только сегодня она знала, куда идет.

Прием проходил не в главном зале, а в закрытом клубном крыле “Астории”: небольшая гостиная с камином, библиотечная зона, бар, несколько круглых столов, камерный свет, глухие ковры, живые цветы и слишком малое расстояние между людьми. Здесь нельзя было затеряться. Нельзя было уйти к окну и спрятаться в толпе. Каждый взгляд долетал до адресата почти сразу. Каждый шепот имел шанс быть услышанным. Каждая улыбка была точнее ножа.

Милана была там.

Сияющая. Конечно.

На этот раз на ней было платье цвета шампанского, еще более светлое, чем вчера, с тонкими бретелями и блеском, который словно собирал на себя весь теплый свет комнаты. Она стояла среди нескольких молодых женщин и двух мужчин, смеялась, чуть запрокидывая голову, и выглядела так, будто жизнь снова стала справедливой: она в свете, она красива, она не жена Дамира Воронцова, она спаслась. Ее смех донесся до Аси еще до того, как Милана повернулась. И когда повернулась, улыбка у нее не дрогнула. Наоборот, стала шире.

Вот это было хуже всего. Милана умела улыбаться так, будто ее улыбка уже победила собеседника. Как будто она заранее прощает тебе то, что ты недостаточно красива, недостаточно любима, недостаточно нужна. Раньше Ася от такой улыбки всегда внутренне сжималась, даже если внешне отвечала колкостью. Потому что в семье Лебедевых Миланина улыбка была не просто выражением лица. Это был знак: любимая дочь довольна, значит, остальные должны подвинуться.

Дамир заметил, куда она смотрит.

— Дышите, — сказал он тихо.

— Вы повторяетесь.

— Вы тоже напрягаетесь одинаково.

— Я не напрягаюсь.

— У вас левое плечо поднимается, когда вы хотите ударить словом и еще не выбрали цель.

Ася скосила на него глаза.

— Вы слишком много наблюдаете за моими плечами.

— В нашем браке это пока самый безопасный объект наблюдения.

Она чуть не рассмеялась, но Милана уже шла к ним.

Одна.

Это было намеренно. Ларисы рядом не было, отца тоже. Милана решила выйти сама — сияющая, красивая, уверенная, с бокалом в руке. Вокруг сразу появилось несколько внимательных лиц. Гости чувствовали приближение маленькой семейной сцены так же тонко, как хищники — запах крови. Никто не подходил слишком близко, но разговоры вокруг стали чуть тише.

— Ася, — сказала Милана с теплой улыбкой. — Ты снова в этом платье. Как смело.

Ася тоже улыбнулась. Спокойно.

— Милана. Ты снова в роли доброй сестры. Как настойчиво.

Улыбка Миланы на секунду застыла, но она быстро вернула ее на место.

— Я просто рада, что ты... привыкаешь к новой жизни. Вчера ты выглядела немного напряженной.

— Вчера я впервые вышла в свет после свадьбы. Сегодня уже могу наслаждаться семейной поддержкой.

— Ну что ты, — Милана чуть наклонила голову. — Мы все за тебя переживаем. Все-таки судьба у тебя такая странная. Еще недавно ты была совершенно свободна, а теперь... — Она выразительно посмотрела на Дамира, потом на кольцо на Асиной руке. — Жизнь иногда так резко меняет планы.

— Особенно если кто-то меняет невесту, — сказала Ася.

Рядом кто-то тихо кашлянул. Или подавил смешок.

Милана моргнула.

— Не надо быть такой резкой. Ты же знаешь, обстоятельства были сложнее.

— Я знаю, — сказала Ася. — Одни обстоятельства оказались в Париже через месяц, другие — в лесном доме после регистрации.

У Миланы слегка порозовели щеки.

Дамир стоял рядом молча. Ася чувствовала его присутствие как темную стену за плечом, но он не вмешивался. Смотрел. И от этого ей было одновременно страшно и легко: если она упадет, он, возможно, подхватит. Но пока не трогает, потому что видит — она стоит.

— Ты странно говоришь о собственной семье, — сказала Милана.

— Я наконец говорю о ней точно.

— Дамир Сергеевич, — Милана повернулась к нему, решив, очевидно, сменить направление удара. — Надеюсь, Ася не слишком тяжело привыкает к вашему дому? Она всегда была немного... домашней. Не в смысле хозяйственной, конечно. Скорее закрытой. Ей трудно с людьми.

— Зато с некоторыми людьми трудно всем, — ответил Дамир.

Милана напряглась, но улыбку удержала.

— Вы ее защищаете?

— Пока наблюдаю, как она справляется сама.

Это было сказано спокойно, почти небрежно, но в нескольких метрах от них кто-то уже откровенно улыбнулся. Не над Асей. Над Миланой, которая пришла жалить слабую сестру, а обнаружила, что слабая сестра не стоит одна на семейной кухне, а находится в комнате, где ее ответы слышат.

Милана тоже это поняла. Ее улыбка стала тоньше.

— Ася всегда умела казаться жертвой, — сказала она мягко. — В детстве это даже было мило. Молчит, смотрит большими глазами, все вокруг виноваты. Теперь вот новый уровень — жена загадочного Воронцова. Очень драматично. Почти красиво.

Ася почувствовала, как слова ищут старую боль. Да, Милана знала дорогу. “Казаться жертвой” — значит, все ее обиды были игрой. Все одиночество — позой. Все слезы после маминых дат — способом привлечь внимание. Раньше такая фраза выбила бы воздух. Теперь Ася только медленно поставила свой бокал на ближайший столик.

— Милана, — сказала она спокойно. — Если бы я умела казаться жертвой так хорошо, как ты умеешь казаться невиновной, мы обе жили бы гораздо удобнее.

Тишина.

Потом где-то сбоку раздался короткий смешок. Кто-то не удержался. Потом еще один. Не громкий, не открытый хохот — светские люди не смеются так прямо над чужой неудачей, если не совсем пьяны. Но этого хватило. Воздух изменился. Впервые смеялись не над нелепой подменной женой, не над Асиной судьбой, не над ее положением рядом с Отморозком. Смеялись над Миланой — точнее, над тем, что ее удар вернулся.

Дамир опустил взгляд, и Ася увидела: он почти улыбается.

Почти. Но для него это было как аплодисменты