Болевой порог - Ольга Вечная

Захар делает это.

Самые чувствительные клетки вырабатывают ток под его пальцами, а может, эти микроудары исходят от него? Захар облизывает пальцы, чтобы улучшить проводимость.

- Ещё, - прошу я, когда он снова касается. Сжимаю его руку. Второй упираюсь в стену. - Ещё. Сильнее.

Он входит сзади. Толчок. Ещё один. Наши стоны. Захар двигается, целуя мою шею, облизывает влажно и жадно. Его шепот окутывает меня всю:

- Я так сильно тебя хочу.

- Тогда сильнее. Можно.

Новый толчок выбивает мысли из головы и душу из тела. Моя рука скользит по стене. Пальцы второй впиваются в его предплечье, и я отдаю себе отчет, что, кажется, делаю ему больно, но мне так сильно нужно, чтобы он продолжил, что прекратить не получается.

Движения становятся быстрее и резче, они наполняют, дают именно то, что нужно.

Освобождение.

И лишь убедившись, что он не остановится, что будет делать это снова и снова, не одумается и не перестанет, я прижимаю обе ладони к стене. Закрываю глаза и отдаюсь навстречу набирающему обороты безумию.

Мы занимаемся сексом жадно и даже грубо. Торопимся. И не будь я такой бесстыже мокрой, непременно попросила бы его сбавить обороты. Но сейчас это уместно, сейчас хочется именно так. Его хочется всего, впустить в свое тело, под кожу. Мы отдаемся друг другу, словно воруя удовольствие у жизни. Преступники, что прячутся от осуждения.

Час истекает слишком быстро. В какой-то момент мы перемещаемся на кровать. Потом, в очередной раз меняя позу, Захар делится, что уже кончил, но хочет продолжить, если я не против. Я делюсь, что тоже дважды. Что у меня больше нет сил, но я хочу, чтобы он во мне снова двигался. Шучу, как хорошо, что это не только моя жидкость.

- Но с твоей стороны вклад тоже был впечатляющим.

- Какой стыд, - выпаливаю.

- Восторг. Не представляешь, как ярко я кончил, - отвечает, целуя в плечо и вновь погружаясь в мое тело. Зажмуривается, стонет, прерывая нашу перепалку. Везде меня постоянно целует.

- Чёрт.

- Всё ещё в восторге.

И мы ужасно долго снова целуемся, будто дорвавшиеся до запретного подростки. Я не думаю об оргазмах и способах их достижения, я думаю о нем, и они просто случаются в момент очередного касания по самым растревоженным точкам.

Спустя ещё полчаса, уже после быстрого душа, я привожу в порядок спальню и тщательно проветриваю.

Захар как раз заканчивает мыться. Звуки душа уже прекратились, он вот-вот появится, и когда это происходит, я, дабы скрыть смущение, говорю бодро:

- Слушай. При Лизе веди себя сдержанно, пожалуйста. Я не хочу, чтобы она догадалась, что между нами что-то есть, кроме дружбы.

- Конечно, могла бы не говорить. Но ты тоже следи за собой.

- Я?

Он достает из шкафа боксеры, и я, прикусив губу, рассматриваю его тело.

- Будешь вот так пожирать меня глазами, конспирация полетит к чертям.

- Я не пожираю тебя глазами.

- Именно это ты сейчас и делаешь. Но я не против, просто постарайся не палиться.

- Ну хорошо, делаю. Любая бы делала, ты выглядишь отлично.

- Спасибо. - Он выпрямляется в полный рост и улыбается, будто слегка смутившись. - Да, спасибо. Это благодаря образу жизни фермера.

- В смысле?

Он одевается.

- Головные боли, - показывает между тем на свой висок. - Я долгое время искал варианты их прекратить, но правда в том, что прекратить насовсем их невозможно. К сожалению. Но зато можно снизить частоту и силу, и первое, что я советую своим пациентам с такой же проблемой - это принять образ жизни фермера. Ложиться и просыпаться в одно и то же время - в идеале пораньше. Не бухать, не курить. Заниматься спортом и много бывать на свежем воздухе, желательно - на природе. Сытно и по режиму питаться. Фермеры живут долго.

- И сам ты так живешь, да? Давно?

- Давненько. У меня скучный образ жизни, Соня, я много работаю и часто провожу время в зале. Последний месяц из-за аварии нет, даже похудел немного, но скоро продолжу.

- Звучит неплохо.

Выходим из квартиры.

- В каком-то плане мигрень меня спасла. Неизвестно, что бы со мной стало, если бы я смог тусоваться ночи напролет и пить больше пары доз алкоголя в неделю. Наверное, в какой-то момент я осознал, что стою на развилке и пора сделать выбор.

Мы спускаемся на парковку в лифте.

- Не знаю, зачем рассказываю тебе это. К сведению: это не та информация, которую я кому-то рассказываю, но вообще-то мой путь должен был быть другим. И финал - печальным.

- Я знаю. - И быстро добавляю: - В смысле, я понимаю, о чем ты. Я тоже думала, что твой путь будет другим, все думали и меня в этом убеждали. И когда я увидела, что ты успешен, даже расстроилась.

- Хорошо, - говорит он очень просто и естественно, без драмы и пафоса. - Значит, ты понимаешь.

Он не договаривает, что именно я понимаю, но это и не нужно. Киваю. Конечно, я понимаю, какую работу он провел над собой.

Мне не надо объяснять детали и подробности. Я по-прежнему ему не доверяю на сто процентов, но то, что я вижу сейчас, впечатляет.

Когда мы выходим из лифта, он берет мою руку просто потому, что ему как будто хочется. И это тоже естественно, и от этой, видимо, самой непринужденности щемит сердце. Целует тыльную сторону ладони и крепко держит, пока идем к машине.

Тему мы не продолжаем.

Очевидно, что разговоры о нем ему неприятны, они его, как я подозреваю, уязвляют. Но со мной об этом говорить легче, по той причине, что говорить и не нужно вовсе. И это мне тоже понятно.

Захар пообещал, что пару дней мы с дочкой поживем у него, я дала себе слово не загадывать дальше. Пока едем к школе танцев, я кладу ладонь на его бедро.

На самом деле, если ему когда-то захочется выговориться, рассказать про свой путь, я бы послушала. Сделала бы это без усилий над собой, потому что он как будто не чужой мне больше. И ещё потому, что ребёнком он был просто ужасным. Что должно происходить с ребёнком, чтобы он стал ужасным? Я никогда раньше об этом не задумывалась.

Не могу долго смотреть на его