Друг отца. Под кожей греха - Anna

— Ложитесь удобно, — спокойно сказал он.

Я опустилась в кресло. Спинка плавно подалась назад.

— Ваша задача — слушать и позволять моим словам вести вас.

Его голос стал ровным, размеренным, почти убаюкивающим.

— Закройте глаза. Сконцентрируйтесь на дыхании. Медленный вдох… и такой же медленный выдох.

Вначале тело сопротивлялось: плечи оставались напряжёнными, пальцы слегка подрагивали. Но постепенно тяжесть начала растекаться по рукам и ногам, дыхание выровнялось, а мысли, ещё секунду назад чёткие и колючие, стали размываться.

— Представьте лестницу. Десять ступеней вниз.

С каждым числом внимание уходило глубже.

— Десять… девять… восемь…

Где-то внутри шевельнулось глухое ощущение — не образ, скорее предчувствие.

— Семь… шесть…

Тяжесть усилилась. Мысли теряли форму, переставали складываться в ясные конструкции.

— Вы слышите мой голос и одновременно можете себе позволить заглянуть внутрь.

Я сглотнула.

— Если появятся образы — не анализируйте их. Просто говорите.

Темнота за закрытыми веками стала плотнее. Вдруг — не картинка, а ощущение: холод и тяжёлый запах подгоревшей еды.

— Я… — собственный голос показался мне далёким. — Я маленькая. Лежу на полу. Мне холодно.

— Что вы слышите?

— «Перестань реветь».

— «Заткнись, дрянь».

Внутри болезненно затянулся тугой узел. Этот голос я узнала сразу.

— Чей это голос?

— Мамин.

Воздух стал плотнее.

— Где вы находитесь?

— Кухня… или прихожая. Свет слишком яркий. Режет глаза.

Резкое движение. Замах — и ладонь обрушивается на меня. Удар не сильный, но унизительный. Такой, от которого хочется не плакать, а просто исчезнуть.

Я дёрнулась в кресле.

— Продолжайте дышать. Вы в безопасности. Это воспоминание, оно не может причинить вреда.

— Она говорит, что я неблагодарная… что из-за меня у неё всё разрушилось… что если бы не я…

Голос дрогнул.

— Там ещё кто-то есть, — выдохнула. — Мужчина. Он говорит: «Хватит. Это ребёнок».

— Что вы чувствуете?

— Стыд. Будто я мешаю. Будто само моё существование — ошибка.

— Сейчас я досчитаю до трёх, и вы постепенно вернётесь. Один — почувствуйте опору под спиной. Два — глубокий вдох. Три.

Я резко вдохнула.

Возвращение оказалось тяжелее погружения: воздух казался густым, руки дрожали, в висках пульсировало. Глаза защипало — не от слёз, а от внутреннего напряжения.

Доктор протянул стакан воды. Я сделала несколько глотков, приводя дыхание в порядок.

— Это было непросто. Но вы справились.

Я кивнула, всё ещё ощущая остаточную тяжесть внутри.

— То, что вы увидели, — продолжил он, — объясняет, почему психика выбрала вытеснение. Для ребёнка в подобной среде это был единственный способ выжить и сохранить целостность.

Я медленно кивнула, пытаясь уложить его слова внутри себя.

— Помните, я рассказывала о снах, в которых мать избивает и унижает меня?

Доктор кивнул.

— Похоже, это не воображение. Это воспоминания…

— Вы говорили, что мать связывалась с вами и предлагала встречу. Вы думали об этом?

Я лишь пожала плечами.

— Решение всегда остаётся за вами, — продолжил он. — Но иногда встреча нужна не для примирения, а для того, чтобы поставить точку.

—— ✤ ——

Почти на автопилоте я медленно вышла из кабинета, всё ещё пытаясь прийти в себя после сеанса.

Было бы гораздо проще, если бы всё это оказалось сном.

Но это не плод моего воображения, не игра подсознания и не причудливая фантазия, рожденная страхами. Это были воспоминания. Настоящие. Острые, как стекло под кожей.

Внутренности всё ещё стягивало тяжёлым узлом. Перед глазами вспыхивали обрывки: резкое движение руки, тень на стене, унижение, въедавшееся глубже самого удара. И самое страшное — ощущение беспомощности.

Я была ребёнком. Её ребёнком.

Почему?

Этот вопрос бился в висках с той же настойчивостью, что и кровь. Почему мать — женщина, носившая меня под сердцем девять грёбаных месяцев — смотрела на меня так, будто я её враг? Почему в её глазах было не тепло, а ненависть? Разве такое возможно? Разве материнство — не про защиту?

Если всё это правда… знал ли отец?

Мысль об этом обожгла сильнее самих воспоминаний. Он ведь не мог не замечать. Или всё-таки мог? Может, закрывал глаза. Выбирал тишину вместо скандала. А может… его просто не было рядом в те моменты, когда он был нужен сильнее всего.

А кто, чёрт возьми, тот мужчина?

Сосед? Случайный прохожий, услышавший детский крик? Или любовник?

Почему он ничего не сделал?

Почему никто ничего не сделал?

Я вышла из клиники. Холодный ветер ударил в лицо, возвращая в реальность.

У тротуара стояла машина Адриана.

Стоило мне сесть внутрь, как он повернулся и мгновенно нахмурился.

— Ты очень бледная. Всё в порядке?

Я покачала головой, пристегнулась и, откинувшись на спинку сиденья, почти шёпотом произнесла:

— Все мои сны… оказались воспоминаниями из детства.

— Что ты вспомнила?

Я рассказала всё — не утаив ни одной детали. И только в самом конце, после короткой паузы, упомянула мужчину. Адриан отвернулся к окну. Его профиль стал жёстче, линия челюсти напряглась.

— Ты… знаешь, кто это был?

— Нет, — покачала головой. — Отец что-нибудь говорил об этом? Он знал, что мать так со мной поступала?

— Если бы Стивен был в курсе… он бы этого не допустил. Никогда.

Я замолчала всего на секунду, чтобы переварить услышанное, а потом выпалила:

— Я хочу встретиться с матерью.

Адриан резко повернул голову, и оплётка руля скрипнула под его пальцами, откликнувшись на жест.

— Нет.

Я застыла, ошеломлённая услышанным.

— Почему? Мне важно понять… хотя бы узнать причину её ненависти.

— Потому что она сломала тебя, — жёстко произнёс он. — И я не позволю ей сделать это снова.

— Ты даже не хочешь это обсудить?

— Нет.

— Ты ведёшь себя странно.

— Я просто не хочу, чтобы ты снова через это проходила.

— Или не хочешь, чтобы я что-то узнала? — слова вырвались из меня раньше, чем успела их остановить.

Он резко выдохнул.

— Анастейша, прекрати.

— Нет. У меня такое чувство, что ты что-то скрываешь. Каждый раз, когда речь заходит о моей матери, ты становишься… другим.

Адриан на секунду закрыл глаза, затем посмотрел на дорогу.

— Потому что она уже достаточно причинила тебе вреда, — процедил сквозь зубы.

— Это не тебе решать.

Остаток пути мы провели в молчании.

И весь день прошёл в том же гнетущем беззвучии, когда каждый из нас варился в собственных мыслях и не решался первым нарушить хрупкое, давящее молчание.

Адриан

За весь день Анастейша ни разу не взглянула в мою сторону.

Я ненавижу её молчание — тихое, но плотное, как невидимый купол: прозрачный и непроницаемый. Снаружи видно всё, а войти внутрь невозможно.

Я видел, как она сжимает губы, когда думает, и как её пальцы замирали над клавиатурой, будто мысль обрывалась на