Конгруэнт - Вероника Десмонд

своему рту и заглатывает пальцы. Мрачный взгляд не перестает следить за мной. Я чувствую, как к щекам приливает кровь, пока теплый язык слизывает возбуждение с моей чувствительной кожи.

Из его груди вырывается низкий стон.

Иисус, лучше бы он ударил меня.

Лучше бы он убил меня тогда, шесть лет назад.

Я бы не чувствовала себя такой виноватой, такой ужасно раздавленной, как в эту минуту.

Ярость. Вожделение. Ненависть. Он вызывал во мне так много чувств, что я сходила с ума.

Раньше я думала, что мне это нравилось.

До того, как он разрушил мою жизнь.

Я отворачиваюсь, но Чон берет меня за подбородок, приподнимая его большим и указательным пальцами, заставляя смотреть только на него. Всегда. Только. На него.

– Пожалуй, ты не до конца осознаешь силу моей одержимости, Изабелла. Я не хотел, чтобы это случилось. Я презираю подобные методы, презираю грубость, но ты вынудила меня. И ты уже знаешь причину, не так ли?

Злые слезы бессилия жгут глаза.

– Причину? – выдыхаю я высокомерно. – Есть лишь одна единственная причина – ты болен.

– Лгунья. – Он наклоняется так близко, что чужое горячее дыхание обдувает мою щеку. Я медленно делаю прерывистый вдох, а затем и вовсе перестаю дышать, находясь в гипнотической ловушке дьявола. – Однажды ты назвала меня монстром, но мы оба испорченные создания, два хищника, знающие вкус крови, даже если не признающие этого вслух. Так скажи мне, дорогая… Что ты сделала с Адамом Портманом?

Меня пробирает неконтролируемая дрожь, его холодные пальцы мягко убирают мои волосы за ухо.

– Ты манипулирующий подонок, – выдавливаю я. – Я никогда не буду твоей. Чтобы ты ни делал. Не по своей воле.

Несколько секунд Чон стоит неподвижно, только дышит моим запахом, поднеся прядь к своему лицу. После чего его жесткий недовольный голос пронзает комнату:

– Кнут на тебе не работает.

Я чувствую, будто меня затягивает черная дыра.

Он отпускает меня и подходит к столу, чтобы взять в руки папку. Леденящая душу паника просачивается в мои вены и стынет в крови. Что он предпримет на этот раз?

Вновь встав передо мной, Чон протягивает бумаги. Мои чертовы пальцы дрожат, когда я читаю страницу за страницей, а затем поднимаю на него неверящий взгляд.

Внутренняя боль становится такой сильной, что я хочу закричать.

– Он не станет моим рычагом. – Мой голос тихий, сломленный, сжавшееся горло дерет от начавшегося кашля. – Только не он… Если в тебе осталась хоть капля человечности, ты не сможешь так поступить.

Он смотрит на меня своими пустыми глазами, и я снова вижу его.

Дьявола с рогами и ножом в руке.

Он режет меня снова и снова. Как в кошмаре.

Скажи, что это жестокая шутка. Скажи, что это сон.

Выражение его лица остается ледяным и давяще непроницаемым.

– Нам нужно обработать твои раны, прежде чем начнется заражение, – отвечает он холодно, и папка с досье Лукаса выскальзывает из моих рук.

Подонок.

Когда придет время…

Он поднимает меня на руки и относит в другую часть дома. Коридор проплывает размытой туманной лентой. Я чувствую лишь ритм его шагов, жесткий и уверенный, слышу гулкое эхо своего стучащего сердца.

Незнакомая ванная комната встречает нас холодным светом. Белый мрамор, хром, идеально выверенные линии – все слишком чистое, слишком тихое, слишком стерильное. Как операционная.

Как он.

За окном крупными хлопьями падает снег. С этой стороны видно, как мрачное серо-синее утро окутывает аккуратные домики туманом.

– Что это за место? – спрашиваю я, пытаясь заглушить внутренний крик.

Он опускает меня на широкую мраморную скамью.

– Румыния. – Чон открывает шкаф и достает аптечку, затем медленно садится передо мной на одно колено. – Это горная деревня, которая досталась мне после сделки с Петровыми. Здесь все принадлежит мне, поэтому не советую убегать.

Я не отвечаю.

Его идеальное лицо оказывается так опасно близко, что я чувствую тепло его дыхания на коже.

Чон берет мою ногу с той же бескомпромиссной уверенностью, которой удерживал мое запястье. Его пальцы скользят чуть выше лодыжки, и от этого прикосновения меня бросает в дрожь подобно огненному взрыву.

Я повторяю себе, что это лишь физиологическая реакция, и морщусь, когда он вынимает из меня первый осколок.

– Каково это – не испытывать боль? – вдруг вырывается из меня непроизвольно.

Я никогда не задавала ему этот вопрос. Каждый раз что-то останавливало меня. Я никогда не хотела узнать его ближе. Возможно, какая-то часть меня боялась того, что я начну оправдывать все те ужасные вещи, что он совершил.

На долгую секунду наши взгляды встречаются, но затем он снова возвращается к моим ранам.

– Это как жить в мире без красных светофоров. Я могу засунуть руку в кипящую воду и пройти операцию без обезболивания, но в то же время не почувствую, если серьезно ранен, пока не увижу кровь.

Внезапно его движения останавливаются. Чон замечает новое тату, расположенное на внутренней стороне моего бедра, и я с шумом выдыхаю, когда он медленно обводит буквы.

Я набила ее на следующий день после того, как вышла из больницы.

Я не хотела забыть. Не хотела забыть того, что он сделал. Того, что сделала я, поэтому сохранила единственное слово – «ГРЕХ».

– Забавно, как люди называют убийство грехом, но приписывают Богу право решать, кому жить, а кому умереть. Возможно, разница между нами лишь в том, что я честно признаю свою роль.

Я сжимаю зубы, начиная проваливаться в воспоминания.

– Я хочу домой. Ты выпустишь меня отсюда?

Несколько секунд Чон молчит, а затем достает что-то из кармана брюк. Мой взгляд медленно фокусируется на красной миниатюрной коробке.

– Если ты примешь это.

Внутри сверкает кольцо – огромный желтый бриллиант, будто солнце, запертое в платине. Чон достает его и держит в воздухе, ожидая, когда я приму подарок.

Мое сердце бьется так быстро, будто вот-вот пробьет грудную клетку.

– Что это значит, черт побери? – бормочу я шокированно.

– Игра должна закончиться. – Его низкий, не терпящий возражений голос проникает под мою кожу. – Ты станешь моей женой, Изабелла.

– Но ты уже женат на Элене.

– Мы развелись год назад. Это никогда не было полноценным браком.

Меня тошнит от ярости. Чон поднимается и нависает надо мной ужасающей тенью, забирающей всю силу, весь кислород и весь рассудок.

– Я никогда не сделаю этого. Ты сошел с ума, если думаешь, что я, блядь, когда-нибудь стану твоей женой.

Печальная улыбка изгибает его тонкие губы.

– О, ты станешь, милая. Но я дам тебе выбор. Ты можешь остаться здесь. Я буду приезжать к тебе время от времени,