Конгруэнт - Вероника Десмонд

Изабелла: Я скоро буду, не уезжай.

Я пишу еще одно, в основном для того, чтобы Баркли не передумала, как вдруг кто-то хватает меня за волосы и швыряет в стену. Тошнотворная боль тут же вспыхивает в правом плече.

В ушах звенит, и через пару секунд до меня доходит, что меня ударили. К животу приставляют что-то острое, и я поднимаю взгляд на свою неудачную копию.

Элена тяжело дышит, ее зрачки расширены.

– Ты чертова шлюха! Я просила тебя забыть его, но ты не послушала!

Во рту появляется едкий металлический привкус, будто там оказалась железная монета. Должно быть, я прикусила язык.

Мои губы искажаются в кровавой улыбке – красивой и устрашающей, чтобы напугать ревнивую надоедливую стерву.

Услышав крики, в туалет врывается Заккари, но я останавливаю его, когда он хочет подойти ближе:

– Стоп.

Я морщусь, когда Элена кричит:

– Не подходи, иначе я зарежу ее!

Ох, у кого-то истерика. Охранник стискивает челюсти, лихорадочно раздумывая, стоит ли ему вмешаться или же подчиниться.

– Мисс Ашборн, вы в своем уме? Она вооружена.

– О, этой безобидной игрушкой? Не смеши меня. – Я смотрю на нож, упирающийся мне в желудок, а затем мой тон понижается, теряя всякую беспечность: – Оставь нас.

– Но…

– Сейчас же.

Он мешкается, но слушается:

– Десять минут.

Стоит нам остаться одним, как моя рука обхватывает лезвие. Несмотря на боль и невыносимые жжение, я делаю шаг вперед, чувствуя, как кровь выступает на коже и стекает на пол.

Этот вид пугает Элену до смерти, однако она не отпускает нож.

– Ты дважды назвала меня шлюхой, дорогая. Не кажется ли тебе, что пора извиниться?

Она выплевывает слова, как яд:

– Ты совершила большую ошибку, Изабелла. Это последнее предупреждение. Ты должна навсегда оставить моего мужа в покое, иначе мне придется избавиться от тебя. Навсегда.

На несколько секунд повисает тишина.

Затем я запрокидываю голову, и из меня вырывается искренний громкий смех.

– Твои попытки угрожать мне даже забавляют, но вот в чем проблема… – Выбив из ее руки оружие, я толкаю Элену к раковине и, схватив маникюрные ножницы, лежащие поблизости, прижимаю их к ее горлу. Тонкие пальцы Элены в отчаянном движении вцепляются в мою ладонь. – Никто не смеет забирать то, что принадлежит мне. Никто не смеет угрожать мне. Называть шлюхой или бить меня безнаказанно. В противном случае будут последствия.

Желание распороть ей кожу бушует во мне с непреодолимой силой, но я сдерживаюсь. В конце концов, мы в общественном месте, и скрыть убийство будет невероятно сложно.

Голубые глаза Элены расширяются, лицо бледнеет, и она выглядит так, будто вот-вот описается.

– Почему ты вдруг замолчала? – спрашиваю я тихо, почти ласково. – Неужели я тебя пугаю?

– Ты чертова психопатка, – шепчет она.

Милая улыбка кривит мои губы, когда я накручиваю на пальцы ее сухую прядь волос.

– Жалкая пародия.

Элена бормочет:

– Что?..

Я тяжело вздыхаю, наклоняюсь ближе и холодно говорю ей на ухо:

– О, дорогая, ты можешь иметь такие же волосы, такой же цвет глаз, такую же одежду. Но ты никогда не будешь мной. Я гребаное совершенство. Поэтому он любит меня. Только. Меня. – Давление на ее шею усиливается, и я случайно протыкаю ее ножницами – не смертельно, но достаточно, чтобы Элена истошно закричала от боли. – Я никогда не буду драться за мужчину, но, если ты еще раз посмеешь напасть на меня, я убью тебя.

Я отхожу назад, наслаждаясь зрелищем.

Грудь Элены тяжело поднимается и опускается, одной рукой она держится за раковину, чтобы не упасть, а другой зажимает шею. Я наклоняю голову набок и игриво прикусываю кончик пальца, наблюдая за чужими мучениями.

– А теперь встань на колени и умоляй.

Смесь едкой ненависти и сопротивления мелькает на ее милом личике, но все же Элена медленно подчиняется и, не поднимая взгляда, выдавливает:

– Прости… Пожалуйста, прости меня…

Мой голос сразу же возвращается к приветливому тону:

– Черт, это же просто шутка. Думаешь, я монстр какой-то?

Я уже отворачиваюсь, пальцы тянутся к холодной металлической ручке двери, как вдруг дрожащие слова ударяют мне в спину:

– Я беременна.

Из ресторана доносится тихий плеск музыки, ровный гул голосов и приглушенный звон посуды. Я застываю, не в силах сдвинуться с места. Когда первоначальный шок ослабевает, мои плечи расправляются, и я уточняю, позволяя себе поверить, что мне просто послышалось:

– Повтори.

Элена тянется к сумке и дрожащими пальцами вытаскивает помятый тест.

– Три месяца.

Горький привкус оседает на дне желудка, затем что-то отвратительное и невыносимо холодное ползет по позвоночнику.

Я не отвечаю. Просто открываю дверь и ухожу.

Час спустя я сижу за рулем редкой Ferrari 1957 года, купленной, чтобы обанкротить его, и морщусь от отвращения, когда по радио снова передают новости.

Ведущий рассказывает о Стивене Летсби, арестованном по подозрению в многократных убийствах. Однако сегодня кто-то выпотрошил политика Уотерби и поджег здание. Мужчину выставили на всеобщее обозрение, словно экспонат за стеклом. Вероятно, правительство подключит MI6, потому что дело начинает напоминать работу террористической организации.

Раздражение и злость прорастают в моем животе, как сорняки. Я увеличиваю скорость и через десять минут оказываюсь у порога старого дома Карлы Баркли.

– Ты опоздала на два часа, – недовольно говорит она, когда я вхожу в пустую пыльную кухню. – Сначала я решила, что ты передумала.

Сев на стул, я снимаю колье и поднимаю волосы, обнажая шею.

– Я не передумала.

– Генри исчез. Нам придется найти нового журналиста.

– Окей. Фотографируй.

Карла смотрит на меня несколько долгих секунд, прежде чем наконец начинает делать снимки. Щелчки затвора эхом разносятся по пустому дому. Бывшая полицейская просит меня поднять платье, чтобы заснять отпечатки пальцев и заживающие следы укусов.

Внезапно я чувствую, как меня тошнит.

Со стороны может показаться, что меня насиловали, но это не так.

Он не всегда бывает груб.

Иногда Чон нежен, целуя каждый сантиметр моего тела, мучая и соблазняя меня, прежде чем подарить разрядку. Но ему также нравится заставлять умолять, заставлять громко кричать, когда я насаживаюсь на его длинный горячий язык, доводить до потери сознания, когда он охотится за мной по своему новому огромному дому, чтобы затем грубо и аморально трахать.

После возвращения из Румынии не проходило и дня, чтобы Чон не прикасался ко мне.

Хладнокровный убийца зависел от меня. Я пыталась отрицать, что не зависела от него.

Но между нами не было связи.

Мы не спим вместе, почти не разговариваем. Однако по какой-то извращенной причине идеально