Конгруэнт - Вероника Десмонд

– Она беременна? – После моего молчания Изабелла повторяет это снова, но уже с болью, которая режет мои внутренности: – Отвечай! Элена действительно беременна?

– Я не знаю.

Ее дрожащие пальцы проводят по волосам.

– Ты не знаешь… Ты, черт побери, не знаешь? Ты спал с ней? По крайней мере в последний год?

– Нет.

Она морщится.

– Я тебе не верю. Ты уже делал это раньше, ты уже врал мне.

– Я не вру тебе, Изабелла.

– Какой же ты подонок!.. Ублюдок… Чертов сукин сын!..

Нож выскальзывает из ее ослабевших рук и со звоном падает на пол. Она бьет меня по груди, плача, крича и пытаясь вырваться. Звук тикающей бомбы в моей голове усиливается, гибкое тело змеи оборачивается вокруг шеи и давит, давит, давит.

Я даю ей немного времени, чтобы выпустить эмоции, а затем сжимаю ее подбородок так, чтобы она посмотрела мне в глаза, и устало произношу:

– Ты всегда была единственной, с кем я практиковал классический секс.

Изабелла выглядит очаровательно, когда застигнута врасплох. Словно ее добрый внутренний ребенок, которого она скрывает за маской жестокости, наконец-то выходит наружу.

– Что?..

– Я уже говорил, что брезглив и старомоден, меня никогда не привлекала эта мысль, пока я не встретил тебя. – Я чувствую на языке чужие слезы, мое сердцебиение усиливается. Темное извращенное желание овладевает мной, когда она слегка сдвигается, невольно сжимая член, и я хрипло выдыхаю: – Ты исключение, Изабелла Ашборн.

Темные тонкие брови хмурятся, огонь, который вспыхивает в ее шокированных глазах, завораживает меня.

– Ты… – Изабелла сглатывает. – …Ты был девственником? Я лишила тебя гребаной девственности?

– В этическом плане – нет. Оральный и анальный секс был для меня пустым ритуалом – уродливо безвкусным, бессмысленным и предельно скучным. – Мои губы, вероятно, искажаются в безумной улыбке, и я убираю мокрую прядь волос с ее лба. – Ты первая, кто заставил меня почувствовать этот вкус, милая. И посмотри на нас. Я стал зависим. Ты стала моим наркотиком.

Глаза Изабеллы темнеют, из-за расширившихся зрачков темно-каряя радужка почти исчезает.

– Твою мать, ты снова делаешь это. Даешь мне частицу хорошего, чтобы перекрыть плохое.

– Прекрати смотреть на мир только в черно-белых тонах, – отвечаю я спокойно и наклоняю голову. – В тебе ничуть не меньше тьмы, чем во мне. Пора перестать притворяться кем-то другим.

– Я знаю, кто я. – Она сжимает губы, кивая в сторону газет, разбухших от разлившейся воды. – И я также знаю, кто не убивал этих людей. – Изабелла поднимает на меня взгляд. – Стивен Летсби не виновен. Он ждет суда за преступления, которых не совершал. Мэр Харрингтон тоже на твоей совести. Это сделал ты.

– В лесу никогда не водится только один хищник.

Ее рука ненадолго останавливается на моей шее. Сжав челюсти, она надавливает на рану, пытаясь остановить кровотечение.

– Не уходи от ответа.

Изабелле не следует знать о деятельности «Восемь», но я не могу отказать своей будущей жене хотя бы в полуправде.

– Я убил только часть из них.

– Но зачем?

– По той же причине, по которой ты убила Дэна Далтона, Грега Вандербилда и Оливера Джонса. По той же причине, по которой хирурги делают разрезы, чтобы вырезать то, что отравляет организм.

Изабелла дрожит, я обвожу взглядом крошечные родинки, рассыпанные на кремовой груди, и слабо улыбаюсь, когда слышу, как дыхание Изабеллы сбивается.

– Ответ такой же, как если бы ты спросила меня: «Зачем обрезают сад?» Потому что, если не остановить процесс, гниль распространится… – Мои пальцы зависают чуть выше сонной артерии, не касаясь ее кожи. – И все погибнет.

– Это не ответ.

– Это все, что я могу тебе дать.

– То есть ничего. – Карие глаза вспыхивают красным от непролитых слез. – Вот почему между нами ничего нет, Чон. Ничего, кроме больной, извращенной привязанности… и похоти.

Моя рука скользит вверх, с силой обхватывая ее шею, чтобы напомнить, насколько хрупким может быть воздух. Она задыхается, и осязаемый липкий страх распространяется по ее дрожащим конечностям.

– Осторожно, дорогая. Не принимай мою любовь к тебе за ничто. Это оскорбительно.

Я беру ее за бедра и двигаюсь под водой, давая нам обоим разрядку.

Ее ногти глубже впиваются в мою кожу, задушенные звуки, которые она издает, дают мне понять, что ей чертовски нравится, как я ее трахаю.

Шлепки плоти о плоть, плеск воды, приглушенные стоны, ее шумное дыхание – все сливается в один ритм и растворяется в воздухе.

В нас нет ни грамма нежности.

Я беру ее грубо и медленно, вытаскивая наружу все слезы и крики, которые только есть в ее упрямом теле. Добрая половина ванны выплескивается на кафель, пар стелется по коже, как туман.

– Твое лицо предельно выразительное, Изабелла… Ты так хорошо принимаешь меня…. Разве это обыкновенная похоть?

Мое сердце бьется слишком быстро, когда ее пальцы дрожат, скользя по моим плечам, будто ищут опору и вместе с тем боятся ее найти.

Я скольжу ладонью по нежным изгибам, обхватываю шею с нажимом, достаточным, чтобы она кончила, и останавливаюсь, когда чувствую, что Изабелла начинает сжиматься перед оргазмом.

– Чон… – тихо произносит она, задыхаясь.

– Да?

– Не останавливайся, черт побери.

Ее кожа очаровательно краснеет, когда она встречает мой влюбленный взгляд.

– Я хочу, чтобы ты сама взяла то, что тебе нужно.

На ее лице мелькает тень сопротивления. Изабелла борется с собой, и мне чертовски нравится наблюдать, как падает следующая костяшка домино.

Отвернувшись и вцепившись мне в плечи, она начинает двигаться – вверх и вниз, вверх и вниз… Я издаю стон, задыхаясь от эмоций, посвященных исключительно этой девушке, затем обхватываю ее челюсть, хрипло приказывая:

– Смотри мне в глаза, когда трахаешь меня, маленький дьявол.

В темных глазах искрится ненависть вперемешку с диким возбуждением. В конце концов, трахаться – пока единственное, что у нас отлично получается.

Она ускоряет движения и стонет:

– О… боже…

Я рычу, когда она выходит из меня полностью и сразу обрушивается вниз.

Изабелла замирает, пока не падает мне на грудь, тяжело дыша и содрогаясь от оргазма.

Даже малейшая близость, которую дарит Изабелла, впрыскивает в мою кровь еще больше яда.

Она дает мне всего одно краткое, нуждающееся объятие, а затем убирает руки и замыкается.

Моя челюсть сжимается, но я запрещаю гневу взять надо мной вверх. Крепко ухватив ее за бедра, я вылезаю из ванны и, посадив ее на столешницу раковины, выхожу так медленно, насколько это вообще возможно.

Взгляд Изабеллы опускается. Она внимательно смотрит