Конгруэнт - Вероника Десмонд

– Изабелла, я не могу изменить прошлое. – Его глаза темнеют. – Но я могу изменить будущее.

Я отворачиваюсь, горько смеясь.

– Нет. Ты не можешь. Ты, блядь, даже не можешь дать мне чертову правду.

– Посмотри на меня. – Его глубокий голос опускается до пугающего оттенка.

Сжав зубы, я возвращаю взгляд, приученная к его командам, как послушная сука.

Я хочу рыдать. Кричать. Выстрелить ему в голову.

Скоро.

Его длинные пальцы медленно поднимаются, и он заправляет прядь моих волос за ухо, почти нежно, но этот жест лишен тепла, в нем есть только уверенность и право обладать.

– Не отворачивайся от меня, когда мы разговариваем, – говорит он спокойно, бросив короткий взгляд на часы. – Сегодня я позволю тебе заглянуть глубже. Я покажу тебе то, что ты просила.

– Покажешь что?

Чон задерживает пальцы у моего уха на лишнюю долю секунды, словно проверяя, останусь ли я на месте.

– Важную часть себя.

Мы подъезжаем к фонду и оказываемся в неврологическом отделении интенсивной терапии. При виде Чона весь медперсонал уважительно кивает и вежливо здоровается.

– Жди здесь, пока я не позову тебя.

Он входит первым.

Дверь за ним закрывается почти бесшумно, и стекло между нами превращает происходящее в немой фильм.

Я растерянно застываю, когда вдруг вижу незнакомую темноволосую женщину.

Она сидит вполоборота к двери с прямой спиной, стараясь выглядеть собранной. Когда Чон, нахмурившись, произносит ее имя, она поднимает голову не сразу, будто имя должно пройти через несколько внутренних коридоров, прежде чем дойдет до нее.

Боже, это его мать.

Она удивительно напоминает Чона, но в отличие от сына является чистокровной кореянкой с поразительной, почти нереальной красотой, словно созданной для портрета, однако лицо страшно изъедено болезнью.

Тусклая сероватая кожа, темные впадины под глазами, невозможно тонкие черты.

Она долго смотрит на него. Взгляд задерживается не на лице – на очертаниях, на движении плеч, на том, как он стоит. Затем улыбается, вежливо, осторожно – так улыбаются незнакомцам.

Чон медленно говорит что-то еще. Она кивает, но кивает не в такт словам, а скорее в такт интонации.

Она тянется к нему рукой и тут же останавливается, словно внезапно вспоминает правило, которое не может сформулировать. Пальцы замирают в воздухе, потом опускаются на край одеяла.

Он берет ее руку сам. Для бесчувственного хладнокровного психопата этот акт близости кажется почти странным, даже нереальным.

Наконец ее взгляд скользит по стеклу и на секунду задерживается на мне.

Чон кивает мне, разрешая войти.

Я замираю, не в силах сделать шаг, а затем пячусь назад.

Горечь обжигает горло. Готова ли я увидеть другую его сторону? Почему он вдруг решил привести меня сюда?

Я опускаю голову и поворачиваюсь, чтобы уйти, но сильные пальцы впиваются мне в локоть, а затем на меня обрушивается тяжесть его темного взгляда. Мое сердце сильно бьется, грозясь пробить грудную клетку.

– Ты просила ответы, Изабелла. Вот они. И когда я готов открыть тебе свое прошлое, ты вдруг уходишь?

– Ты хочешь познакомить меня со своей мамой? – спрашиваю я, как идиотка.

Губы Чона изгибаются в полуулыбке. Полагаю, ему нравится видеть меня напуганной до смерти.

– Да.

– Но она умерла. По крайней мере, так писали в газетах.

– Официально Е Рин умерла.

– Официально?

– Это было необходимо для того, чтобы проводить экспериментальную генную терапию.

Вот почему ему так важен фонд Вейлана?

– Чем она болеет?

Мои руки дрожат, он успокаивающе скользит пальцами вниз, а затем вкладывает их в мою ладонь и сжимает.

– Болезнь Гентингтона[38]. Ее мозг умирает. Это очень похоже на деменцию – она постепенно теряет все: воспоминания, привычки, понимание, кто она есть. Иногда бывают редкие дни, когда она вспоминает и ей становится лучше. Как сегодня.

Черт побери.

Мой остекленевший взгляд падает вниз. Чон наклоняется. Его губы едва касаются волос, и странное, почти болезненное ощущение безопасности стекает по мне, как будто я спряталась внутри чего-то запретного и одновременно необходимого.

Это иронично, почти смехотворно: мы едва не убили друг друга, едва не перерезали друг другу горло, а теперь мне спокойно в объятиях дьявола.

Я определенно попаду в ад.

– У нас не так много времени, Изабелла. Я хочу познакомить своих любимых людей. Ты позволишь мне это?

Черт побери. Черт побери.

Черт побери.

Меня трясет, когда я заглядываю в его теплые глаза.

Пожалуйста, не делай этого со мной. Не заставляй меня передумать.

Я киваю, ощущая, как живот завязывается узлом, и следую за ним в палату.

Е Рин широко улыбается при виде меня. Она сидит в инвалидном кресле.

– Здравствуйте, – бормочу я смущенно, затем испускаю тяжелый вздох, когда Чон сжимает меня за талию.

– Мама, это Изабелла Ашборн. Изабелла, это Хван Е Рин.

– Я рада познакомиться с тобой, Изабелла! – говорит она с сильным акцентом и на ломанном английском. – Это в первый раз, когда Чон знакомит меня с девушкой. Бог ты мой, ты такая красивая!

Е Рин тянет ко мне свою руку, но, прежде чем я успеваю пожать ее в ответ, ее пальцы неожиданно скручиваются в ужасающую фигуру, и она громко охает.

– Не перенапрягайся. – Чон мягко гладит мать по плечу, продолжая наблюдать за ней со странной интенсивностью. – Какой сейчас год?

Она задумывается, нахмурившись.

– 2015.

Боже…

– Что последнее ты помнишь? – уточняет он невозмутимо.

– Месяц назад ты отвозил меня на Рождество в Австрию. – По ее худому лицу проходит тень сожаления, затем Е Рин переходит на корейский: – 너 정말 많이 컸구나, 내 아들아. 지금 진짜 몇 년도야? (Neo jeongmal manhi keotguna, nae adeul-a. Jigeum jinja myeot nyeondoya?)[39]

– 괜찮아요, 엄마 (Gwaenchanh-ayo, eomma.)[40]

Эта глубокая незнакомая интонация действует на меня как наркотик. Я никогда не привыкну к тому, как он говорит. К тому, как поразительно он выглядит.

Это как наблюдать за огнем, который одновременно согревает и сжигает тебя изнутри.

Мой моральный компас – та еще сволочь.

– Как вы познакомились? – вдруг спрашивает Е Рин с улыбкой.

– Мм… – Я теряю дар речи.

Что я должна ей сказать? Ну, знаете, я стала свидетелем того, как ваш сын закапывал труп, а затем он спустил на меня своих адских гончих?

– Я увидел ее в театре на постановке в Манчестере, – отвечает Чон. – Изабелла – актриса.

Я растерянно смотрю на него. Но это было… за полгода до нашей встречи.

Чону неожиданно звонят. Я напрягаюсь, кидая взгляд на висящие на стене часы. Меня прошибает холодный пот, в крови бурлит тошнотворный адреналин.