Конгруэнт - Вероника Десмонд

напрягается, прежде чем она оборачивается, подобно зверю, который не может уйти, не убедившись, что за спиной все еще есть опасность.

Я ловлю себя на том, что считаю удары ее пульса – по жилке на шее, по тому, как чуть подрагивает уголок рта. Мы не отводим взгляд – слишком долго для людей, которые собираются убить друг друга.

Это не воображение. Я видел ее слишком близко. Чувствовал ее слишком глубоко, чтобы так просто отпустить.

– Что бы ты ни сделала дальше… – говорю я с печальной улыбкой, – ты будешь думать обо мне. Перед каждым вдохом. Перед каждым следующим шагом. И я буду преследовать тебя, Изабелла. Снова и снова. До встречи, милая…

Примечание:

Зеркалирование – психологический прием, при котором один персонаж отражает вытесненные, отвергаемые или неосознаваемые аспекты личности другого, выступая катализатором их осознания и интеграции.

Сцена 13. Folie à deux

«…All the beauty in your face

Вся красота в твоем лице

And all the anger seperates us

И весь гнев разделяют нас.

Smile when you're not afraid to die

Улыбайтесь, когда не боитесь умереть,

But I'm afraid with each goodbye

Но я боюсь с каждым прощанием»

Black Math, Matt Lange – Lapse

Лондон, Англия.

Феникс

Я знаю, что он сделает дальше.

Он тащит меня, сжимая лодыжку так, будто хочет вдавить кость в плоть.

Промозглая земля хлюпает подо мной, ногти судорожно вгрызаются в почву, оставляя кривые бессмысленные борозды – жалкие следы сопротивления, которые тут же засыпает свежий декабрьский снег.

Он падает неторопливо, почти красиво, ложится на кожу, вздыбленную мурашками, и холод проникает глубже, чем страх.

Ужас овладевает мной целиком.

Сердце сбивается с ритма, колотится в груди, будто пытается выломать себе выход.

У меня начинается аритмия вместе с приступом удушья.

Пытаясь выровнять дыхание, я делаю усилие, чтобы перевернуться на бок и ударить его ботинком, но он лишь поднимает мою ногу выше и тащит, тащит, тащит, как тряпичную куклу, которой вот-вот оторвет голову.

Паника стягивает грудь, словно колючая проволока, не оставляя ни дюйма для вдоха. Зрение темнеет, чернильная вязкая тьма выползает из меня, как тошнота. Мир сужается до невыносимой боли и холода.

Я дергаюсь.

Задыхаюсь.

Кричу.

Пытаюсь кричать.

Чувствую, как рот раскрывается в нелепом искаженном «О», как горло сводит судорогой, но звук не рождается – он застревает где-то внутри, превращаясь в давление и жгучую пустоту.

Нет!

А затем реальность рвется.

Я резко просыпаюсь.

Глаза ослепляет свет фар, выжигающий последние клочья сна, но не страх.

Он остается. Он пульсирует во мне.

Как и его мрачный голос, отравляющий легкие: «…Только посмотри на себя. Прекрасный дьявол, ищущий искупления, со своим ложным превосходством, высокомерием и желанием обладать. Ты сойдешь в ад легко, милая».

Ноги не выдерживают – и я падаю на асфальт, зажимая ладонями уши.

– Вы в порядке?

Кто-то кричит, трясет меня за плечи.

– Эй, посмотрите на меня…

Воздух режет легкие, каждый вдох отдается болью.

Я тяжело дышу, медленно приходя в себя, и пьяно оглядываюсь по сторонам. Вокруг толпятся люди, передо мной возвышается высокий незнакомый мужчина с до смерти напуганным лицом.

– …Кто-нибудь вызовите 911!

– …Сколько пальцев я показываю?

Я сижу на асфальте посреди дороги в одном лишь нижнем белье и майке. Лихорадочный пот струится по моей коже, стекает со лба, заставляя облизнуть потрескавшиеся соленые губы.

– Что будет после? Ты убьешь меня за то, что я видела?

– Да.

Подняв голову к небу, я закрываю глаза и громко смеюсь.

Ублюдок.

Какой же, блядь, ублюдок.

– Отойдите, это моя племянница.

Мой взгляд медленно перемещается к знакомому чопорному голосу, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что передо мной находится Мириам Ашборн.

Тонкие, уже практически костлявые пальцы впиваются в мой локоть, и она тащит меня обратно в дом.

…О, милая, я буду делать с тобой все, что захочу. Особенно, когда ты скоро кончишь.

Его призрачный возбужденный шепот щекочет мою кожу, согревает шею, целует затылок….

Внизу живота вспыхивает жар. Ярко-алая ярость смешивается со странным будоражащим чувством, однако оно исчезает так же быстро, как и появляется.

Я временно поселилась в мрачном доме своих родителей, который он вернул мне, когда я случайно обмолвилась о том, что скучаю по отцовским книгам.

Меня трясет от холода, зубы выбивают нервную дробь. Я забираюсь на скрипучий стул, подтягивая под себя босые грязные ноги. Мириам молча накидывает мне на плечи пушистый теплый плед и тут же отводит взгляд, словно боится встретиться с моими глазами, будто они заразны.

Она суетится на кухне: ставит чайник, достает чашки с блюдцами, бросает на стол чайные пакетики. Потом открывает холодильник исключительно затем, чтобы убедиться, что он по-прежнему пуст, и захлопывает дверцу с глухим звуком.

Вокруг валяются пустые пачки сигарет, бутылки из-под темного пива и коробки пиццы. Старая лампа нервно мигает, но я рада, что у меня хотя бы есть свет и деньги на отопление первого этажа.

Я прочищаю горло и бормочу, лишь бы разбавить это отвратительное неловкое молчание:

– Когда-то мама рассказывала мне, что этот дом проклят и здесь обитают призраки.

– Твоя мать была сумасшедшей стервой, Изабелла.

Мириам ставит передо мной горячий чай. Я сжимаю зубы, пытаясь сдержать язвительный ответ, который наверняка приведет ее в бешенство.

Однако обо мне давно никто не заботился… ну, кроме него, и это ощущение настолько приятное, что мне нестерпимо хочется зажмуриться. Я такая жалкая.

Мои пальцы тянутся к последней сохранившейся сигарете, валяющийся на столе вместе с другим мусором. Я подношу сигарету к губам, щелкаю зажигалкой и делаю длинную затяжку, прежде чем убрать ее ото рта.

Дым растворяется в воздухе, заставляя меня снова провалиться в воспоминания.

…Потому что ты принадлежишь мне. Потому что ты моя. Каждый дюйм, милая.

– Ты куришь? – спрашивает Мириам резко. – Несмотря на то что у тебя приступы астмы?

Мои губы невольно изгибаются в ухмылке. Я обнимаю себя за колени, дрожа от холода и наклонив голову.

– Уже поздно воспитывать меня, дорогая тетя. Ты так не думаешь?

Черт, а она постарела.

В темных волосах прослеживается седая паутина, из-за худобы морщины на лице стали более выраженными – настолько, будто она хмурилась каждую свободную секунду.

– Побойся бога, Изабелла. – Она поджимает губы, будто боится сказать лишнее, и добавляет уже мягче, невероятно устало: – Я молюсь о тебе каждую