Конгруэнт - Вероника Десмонд

Таким образом, Шекспир вводит идею предопределения и божественного вмешательства даже в самые незначительные события.

Включая смерть.

Так когда же настанет моя?

Учитывая, что Бог оставил меня пятнадцать лет назад, было ли в случившемся какое-то дерьмовое пророчество?

Рано утром я выезжаю из Кембриджа в Лондон.

Старый фордовский пикап громыхает на трассе, спеша сквозь предрассветный трафик.

В салоне пахнет бензином, сыростью и кожей, а по радио играет Angel группы Massive Attack, заглушая дождь, который барабанит в окна.

Несмотря на осенний холод, лоб покрывается испариной. Я закуриваю сигарету, стуча пальцами по рулю.

…Где твое искупление, милая?

Гнев жжет стенки желудка, пока телефон разрывается от звонков и сообщений – последнее приходит от Вивьен:

«ГДЕ ТЕБЯ НОСИТ? ПЕРЕЗВОНИ МНЕ!»

…Разве твое сердце бьется?

Я чувствую, как начинаю неконтролируемо дрожать, и вслушиваюсь в голос ведущего, прервавшегося на прогноз, дорожные сводки и новости.

– …В Лондоне сегодня ожидается прохладная и пасмурная погода с температурой около 50°F. Возможны легкие дожди, сопровождаемые порывистым ветром со скоростью до 15 миль в час… Пропал без вести министр…

Я тут же заглушаю звук.

Каждый мускул в теле напрягается, пикап самопроизвольно замедляет ход.

Сзади сигналят машины – и я вынуждена свернуть на обочину, чтобы не попасть в аварию. Открыв дверь, я вылетаю на улицу, а затем сгибаюсь пополам от резкого приступа рвоты.

Сигарета выпадает из пальцев и тлеет на асфальте, пока дождь не гасит ее.

Я промокаю насквозь за считаные секунды. Под напором дождя мне трудно дышать. В горле застревает крик, который так и не вырывается наружу.

Черт, что я делаю? Мне нужно пройти через это.

Ради Лукаса.

Ради Мириам.

Я выпрямляюсь, вытирая рот тыльной стороной ладони. Ливень хлещет по лицу, стараясь смыть грязь, которую я копила в себе годами. Но это невозможно.

Грехи и демоны окружили меня плотной липкой оболочкой. Они не смываются, не уходят. Они истошно кричат, забирая с собой чужой голос.

Я сажусь обратно в машину, захлопываю дверь.

В салоне воцаряется тишина, прежде чем снова включается радио:

– …Последний раз его видели в субботу вечером в центре Лондона. Полиция начала расследование и ведет поиски. Правительство призывает граждан сообщать любую информацию, которая может помочь в розыске.

Ногти впиваются в ладони, тонкая ткань черного платья противно прилипает к коже.

Я включаю фары, мигающий поворотник отмеряет секунды: тик-так, тик-так, тик-так, как прогнившее сердце, сбившееся с ритма.

Не знаю, но почему-то мне казалось, мне хотелось думать, что это просто сон.

Кошмар, после которого вы просыпаетесь в холодном поту и больше не можете заснуть.

Я смотрю на дрожащие руки, покрытые густой алой кровью: она капает на мои колени и пачкает ботинки.

Я смеюсь и бесконечно повторяю себе: это нереально.

Этого не существует.

Через полтора часа и пролетевших как одно мгновение миль я приезжаю на кладбище «Кенсал Грин», расположенное в районе Хаммерсмит и Фулхэм.

Официальное название – Кладбище всех душ. Оно было создано 1883 и вдохновлено парижским кладбищем Пер-Лашез.

Я лениво ищу место сбора, разглядывая готические памятники и чувствуя, как знакомый запах наполняет легкие. Острая скорбь пронзает мою грудь со всей силой.

Я не была здесь с тех пор, как умерли мои родители.

Здесь похоронены многие выдающиеся люди, включая художников, ученых, политиков, бизнесменов и членов королевской семьи.

Моя семья утратила свое наследие, но сохранила помпезное место для смерти.

Полностью в духе Ашборнов.

Первой умерла мама, и единственные слова, которые сказал отец, оплакивая ее возле могилы, навсегда запечатлелись в моей памяти: «Ад пуст, и все дьяволы сюда слетелись».

Шекспир окружал меня всю мою жизнь, и возможно, поэтому прошлое превратилось в трагедию.

Когда я вхожу в церковь, всхлипы и шепот разносятся по всему пространству. Я не смотрю по сторонам, никому не отвечаю, только сажусь на свое место, пытаясь отключить мозг на ближайшее время.

Священник читает проповедь, рассказывает о покойном, зачитывает некролог, но я продолжаю думать о прошлогодней лекции, о проблеме Эдуарда в эссе, о незаполненном расписании. Похороны обошлись мне в четыре тысячи фунтов – придется взять кредит.

Когда плач Элены становится громче и все заканчивается, я встаю и ухожу. Пробираясь через толпу, она ловит мой взгляд, однако я хочу добраться до пикапа раньше, чем меня постигнет ее голос.

Элена превратит смерть Лукаса в цирк, Лукас больше не будет иметь ничего общего с театром. Только не он.

С нас достаточно.

Больше никакого театра. Никакого Шекспира. Его смеха и улыбки.

Все, что я когда-то любила, умерло.

Мои пальцы дрожат, когда я открываю дверь машины. И тут до меня доносится вопрос:

– Ты наконец-то сдалась?

Я замираю, не оборачиваясь.

– Когда-то это должно было закончиться.

– Я рад.

Глаза жжет от непролитых слез. Я сажусь в машину, но Эрик ловит дверь раньше, чем я захлопываю ее.

Он смотрит на меня сверху вниз. Его потемневшие глаза прожигают во мне дыру.

– Хватит, – умоляю я.

– Надеюсь, теперь ты станешь свободна.

Истерический вздох вырывается из моей груди непроизвольно.

– Что, черт побери? Свободна? Я никогда не буду свободна, и ты это знаешь.

– Нет, я не знаю, Изабелла. Скажи мне, почему ты позволила делу закрыться?

– Они не поверили мне тогда, не поверят и сейчас.

Его губы искажаются в едва заметной ухмылке.

Чон всегда был таким. Равнодушным, ледяным, привыкшим раздавать приказы. Было бы странно, если бы они не были друзьями.

– Ты единственная, кто имел для него значение. И ты предала его.

Я плотно сжимаю губы, чтобы не разрыдаться.

Я убивала боль заново каждый день, кричала ей в лицо, что победила. А теперь она снова душит меня: в воспоминаниях, в его непроходящем голосе и призрачных, все еще горящих на коже прикосновениях.

– Ты ничего не знаешь о преданности.

– Пусть так. Где он?

– Откуда я знаю?

– Ты до сих пор умная упрямая лгунья. Я не думаю, что ты оставила все позади. Я думаю, что теперь ты не уверена. Я могу тебе помочь, но взамен ты должна перестать врать.

Мне хочется ударить себя за злость, не поддающуюся контролю.

Кровь льется с моих рук сплошным потоком, и впервые я не слышу его голос.

– Разве ты еще не понял? – Я смеюсь. Громко и пронзительно.

Эрик смотрит на меня как на безумную, но мне все равно.

Я хватаю его за галстук и тяну на себя, чтобы он осознал каждое мое слово:

– Я – чудовище в этой истории.

Мы смотрим друг на друга