Конгруэнт - Вероника Десмонд

– Это убивает тебя. Может быть, тебе пора сдаться?

Мир вокруг исчезает.

Это моя вина… Это все моя вина…

Меня пронзают запах гнили и осознание того, что этот ублюдок сотворил все ради меня, ради моего кошмара, ради того, чтобы я увидела… это.

Мое дыхание останавливается.

Меня рвет. Я сгибаюсь пополам, очищая содержимое пустого желудка, и тогда наконец замечаю его.

Кухня освещена слабым желтым светом. Чон стоит у плиты, спиной ко мне, будто он заранее знал, что это случится. Его силуэт спокоен, даже безмятежен.

Мурашки покрывают мою кожу. Я вздрагиваю, когда его глубокий, низкий голос пронизывает пространство:

– Я ждал тебя, – произносит он, не оборачиваясь. Затем следует приказ, впивающийся в мою кожу, как кнут: – Садись за стол, Изабелла.

Как?..

Пока я, безмолвно рыдая, пячусь назад, кажется, что проходит целая вечность. Затем я разворачиваюсь и, потеряв рассудок, бегу через коридор обратно на улицу, чтобы добраться до машины.

Руки и ноги дрожат, страх заползает в сжавшееся горло, вызывая неконтролируемый приступ кашля, но я не могу остановиться.

Я знаю, если он поймает меня, то убьет.

В конце концов, это то, что Чон, мать твою, всегда хотел.

Его последний эскиз. Завершающий штрих в его дьявольской симфонии.

Привычная опасная дрожь расползается по телу. Она стучит в висках и коленях, будто я проглотила огонь. Сердце бешено колотится, а во рту ощущается сухость, словно песок смешался с металлическим привкусом крови от прикушенного языка.

Позади слышатся шаги. Легкие, уверенные, почти беззвучные.

Дьявол идет за мной и тихо смеется.

Чертов сукин сын.

Я почти добегаю до пикапа, как вдруг разносится громкий выстрел, заставляющий вскрикнуть и вжать голову в шею.

Я оборачиваюсь. Его лицо… в точности такое, каким я видела его во снах. На меня обрушивается галлюцинации: из его головы вырастают рога, глаза чернеют, а на губах расцветает сардоническая ухмылка.

– Изабелла… – Его голос, низкий, мягкий, почти интимный, звучит прямо в голове. – Почему ты убегаешь?

Острый страх поглощает мое сознание, настолько сильно, настолько всепоглощающе, что его фигура расплывается.

Я дохожу до машины, хватаюсь за ручку.

– Не так быстро, милая, – рычит он и швыряет меня на землю.

Пистолет выскальзывает из моих рук, и я кричу, отползая назад:

– Отвали от меня! Блядь, не трогай меня!

В его темных глазах больше нет нежности, нет любви – вместо нее лишь ледяная ярость.

Я знаю, что он сделает дальше.

Он хватает меня за ногу, затем тащит, сжимая лодыжку так, будто хочет вдавить кость в плоть.

Промозглая земля хлюпает подо мной, ногти судорожно вгрызаются в почву, оставляя кривые бессмысленные борозды – жалкие следы сопротивления, которые тут же засыпает свежий декабрьский снег.

Он падает неторопливо, почти красиво, ложится на кожу, вздыбленную мурашками, и холод проникает глубже, чем страх.

Ужас овладевает мной целиком.

Сердце сбивается с ритма, колотится в груди, будто пытается выломать себе выход.

У меня начинается аритмия вместе с приступом удушья.

Пытаясь выровнять дыхание, я делаю усилие, чтобы перевернуться на бок и ударить его ботинком, но он лишь поднимают мою ногу выше и тащит, тащит, тащит – как тряпичную куклу, которой вот-вот оторвет голову.

Паника стягивает грудь, словно колючая проволока, не оставляя ни дюйма для вдоха. Края зрения темнеют, чернильная вязкая тьма выползает из меня, как тошнота. Мир сужается до невыносимой боли и холода.

Я дергаюсь.

Задыхаюсь.

Кричу.

Он приближается к порогу, затем насильно берет меня на руки и несет через весь дом, чтобы в конце концов посадить за стол, как он и хотел.

Сильная дрожь сотрясает мое тело так, что стучат зубы. Сжав челюсти, я не свожу с него внимательного взгляда, пока он поднимает руку с ножом и подносит к моему подбородку, заставляя приподнять голову.

Холодное лезвие царапает кожу, и его прекрасное бездушное лицо приближается к моему.

– Когда ты снова предала меня, мне в голову пришла пугающе точная мысль. Les amants maudits. – Проклятые возлюбленные. – Те, кто не ищет спасения, потому что гибель кажется им формой любви. Мы с самого начала были именно ими. Теми, кто убивает друг друга, снова и снова…

Проклятье, он так близко…

Его темные глаза проникают в мои, впитывая каждый мой дюйм с интенсивностью, которая сводит с ума.

Сильная рука хватает меня за бедро и перетаскивает в бок. Теперь его колено упирается мне между ног, создавая мучительное трение.

– Мы не возлюбленные, – зло выдыхаю я сквозь слезы. – Мы folie à deux[41].

Его тихий хриплый смех озаряет комнату.

– Ты мстительный кровожадный дьявол, Изабелла. – Его язык скользит по скуле к уху, слизывая мокрые следы, и я делаю резкий вдох, когда он одержимо бормочет: – Мне всегда нравилось, когда ты говорила на французском. Твой чарующий голос делает меня чертовски твердым, милая.

Я рычу:

– Чего ты, блядь, хочешь от меня?

Чон отстраняется, и тогда мое сознание полностью впитывает его облик. Белая рубашка, обтягивающая стальные мышцы, насквозь пропитана свежей кровью.

– Ужин. Я хочу, чтобы ты поужинала со мной.

Наклонив голову и не сводя с меня темного пустого взгляда, он ласково постукивает тыльной стороной ножа по моей макушке, предупреждая, как непослушного ребенка.

– Сиди неподвижно, дорогая. Я не хочу лишать тебя головы раньше времени.

Мой пульс ускоряется до критического состояния.

Гребаный подонок.

Ему всегда доставляло удовольствие запугивать меня, не так ли? Нравился страх, поданный медленно, как изысканное блюдо.

Он уходит на кухню, и только тогда я позволяю себе вдохнуть. Старый деревянный стол Карлы сервирован безупречно: тяжелые тарелки, отполированные приборы, бокалы, расставленные с педантичной точностью.

Все выглядит так, будто здесь вот-вот начнется званый ужин, а не… это.

Он возвращается с тарелкой в руках и ставит ее передо мной с той же аккуратностью, с какой официант в хорошем ресторане подает основное блюдо. Кусок мяса прожарен идеально – темная корочка, глянцевый блеск, тонкая полоска розового внутри. От него поднимается теплый насыщенный аромат специй и крови.

– Ешь, – говорит он мягко. – Пока горячее.

Он садится напротив, расправляет салфетку и кладет ее на колени. Его движения безупречны, почти изящны. Джентльмен до кончиков пальцев.

Я не двигаюсь, и тогда из его рта вылетает приказ, произнесенный тем специальным тоном, которому невозможно не подчиниться:

– Ешь, Изабелла.

Моя рука хватает вилку скорее инстинктивно, чем по собственному желанию. Пальцы дрожат, однако я медленно отрезаю небольшой кусок и кладу его в рот.

Вкус… странный.

Слишком сложный, чтобы быть обыкновенной говядиной. В нем есть едва уловимая горечь и легкая сладость, которые задерживаются