Конгруэнт - Вероника Десмонд

Мой маленький дьявол. Моя кровожадная Офелия…

Изабелла берет аптечку и большой нож, медленно подходит и садится передо мной, наклоняя голову, чтобы рассмотреть плоды своего творения.

– Что ты чувствуешь, видя это, милая? – спрашиваю я хриплым голосом. Удовлетворение? Счастье? Горечь?

Я улыбаюсь, когда ее щеки краснеют от безошибочного гнева.

– Я обещала тебе, что разрушу твою жизнь. И я сделала это. Так что да, я, черт возьми, чувствую удовлетворение.

Она тянется своей тонкой хрупкой рукой к моему лбу и протирает засохшую кровь салфеткой. Стойкий запах антисептика забивается в ноздри, но он не сравнится с цветочным ароматом, витающим в воздухе, как ядовитые пары.

Вот что это за ощущение.

Что-то внутри меня замерзает, и я понижаю голос, чтобы узнать правду:

– Кто помогал тебе, Изабелла?

Она вздрагивает от смертельной температуры моего тона, но не теряет самообладания.

– Это неважно.

– Ты едва ли не вдвое меньше меня, ты бы не дотащила мое тело. К тому же кто-то ударил меня по голове.

Ее рука замирает, и я прикрываю глаза, страстно желая ощутить ее прикосновение. Пальцы моей свободной руки беззвучно стучат по полу в монотонном спокойном ритме. Мне приходится сдерживаться, чтобы не коснуться в ответ, иначе она отстранится.

– Александр сделал это не специально. Ты нужен мне живым. – Она делает паузу. – Пока что.

Александр.

Чертов Александр.

Ее дорогой театральный друг, который дотрагивался до нее уже дважды – и это только те разы, что я видел.

– Ты же знаешь, что я сделаю с ним, не так ли?

Она сжимает челюсти, затем проводит ножом вдоль пуговиц рубашки. Из-за сквозняка каждый дюйм тела пробирает озноб – должно быть, у меня начинается лихорадка.

– Его смерть не будет милосердной, милая. Я буду преследовать его даже после смерти, до тех пор, пока не расквитаюсь. Буду преследовать тебя. Скажи, в глубине души, несмотря на всю ту ложь, которой ты покрыта с ног до головы, ты этого хочешь?

Изабелла не отвечает, вытирая с меня пот теплой влажной тряпкой – ткань скользит по шее, груди и останавливается возле уродливого шрама и свежей татуировки, расположенной чуть ниже него.

Мой торс напрягается, и из меня вырывается стон.

– Что это значит? – Острое лезвие холодит разгоряченную кожу, губы Изабеллы слегка подрагивают.

О, мой милый дьявол не так равнодушен, как хотел бы казаться.

– 사랑 (sarang).

– Переведи на английский.

Я откидываю голову назад и тихо смеюсь, изгибая губы в улыбке. Разве это не самый ироничный момент признания?

– Это означает любовь, Изабелла. Я безумно, смертельно и глубоко влюблен в тебя.

– Так, значит, теперь это любовь… Интересный выбор слова – особенно когда ложь наконец закончилась. – Ее темные покрасневшие глаза безумно сверкают, будто Изабелла вот-вот заплачет или истошно закричит. – Ты ломал меня по кусочкам, переписывал мои мысли, дергал за нитки, будто это было развлечением. А теперь стоишь передо мной и называешь это любовью, словно одно красивое слово способно стереть весь нанесенный ущерб. Словно им можно обезвредить яд…

Нож скользит выше, царапая лезвием кожу, капли крови медленно стекают вниз, смешиваясь с потом, а затем останавливается возле моего горла.

Изабелла приближает свое прекрасное лицо к моему и выдыхает прямо в губы:

– Любовь не загоняет в угол. То, что ты чувствовал, не любовь. Это было владение. Контроль. Ты не заслуживаешь искупления только потому, что тебе одиноко, или потому, что когда-то тебя глубоко ранили. Ты не заслуживаешь прощения только потому, что боишься потерять свою любимую игрушку. Теперь ты разочарован, что я вижу тебя насквозь? Оставь свои чувства себе. Я больше не собираюсь играть в твои чертовы игры.

Я медленно и нежно улыбаюсь, ощущая нож у своего горла скорее как наш извращенный интимный жест, чем как угрозу.

– Ты правда думаешь, что видишь меня насквозь? Нет, Изабелла, ты наконец увидела себя. Я был зеркалом – грязным, треснувшим, жестоким, но зеркалом. Я делал то, на что у тебя самой никогда не хватило бы смелости. Ты ненавидишь меня за это и все равно знаешь правду. Без меня ты бы никогда бы не встретилась с этой частью. Со своей яростью. Своей жаждой. Своей свободой. Так что да, назови меня чудовищем. Но не смей говорить, что я не люблю тебя. Ведь мы одно целое, мой маленький дьявол.

Все краски уходят с ее лица, а в потемневших глазах плещется боль с эмоцией, которую я не могу распознать. Напряжение трещит между нами – густое, почти осязаемое, – и я чувствую его каждым дюймом своей кожи.

Я поднимаю руку, чтобы убрать выбившуюся прядь за ухо, и запускаю пальцы в ее мягкие темные волосы, пытаясь проникнуть внутрь чужого разума.

– Моя любовь настолько велика и жестока, что я убил каждого мужчину, который когда-либо приближался к тебе. Кроме одного. А теперь наконец признайся мне, дорогая, что случилось с Адамом Портманом?

Изабелла вздрагивает – так сильно, будто я дал ей пощечину. Проклятье.

Ее грудь тяжело поднимается и опускается, и я автоматически лезу в карман, чтобы достать для нее ингалятор, но она отстраняется еще до того, как я успеваю протянуть его, услышав взволнованный мужской голос, доносящийся издалека через стены охотничьего дома.

– Матерь божья, Изабелла! Во всех новостях говорят только о… – Он резко замолкает.

Встретив мой мертвый взгляд, парень застывает в дверном проеме и тяжело сглатывает.

– Поэтому мне нужно вернуться обратно в Лондон, Алекс. – Изабелла прочищает горло и поднимается на ноги. Алекс. Она назвала его кратким именем. Чертовым Алексом. Я не упускаю того, как Александр смотрит на нее, и, когда она встречает его взгляд, по коже пробегает жгучее чувство – смесь ревности и неумолимого желания причинить боль. – Следи за ним внимательно и не смей с ним разговаривать. Ты меня понял?

Александр кивает, как послушный болванчик, впредь избегая смотреть мне в глаза.

– Я даю тебе последний шанс, Изабелла. – Мои губы едва заметно искажаются. Это происходит помимо воли, как разрастающаяся трещина, после которой последует разрушение. – Ты снимешь с меня наручники. Мы вернемся домой. Я отведу тебя на ужин. Мы вернемся к обычной жизни, и я закрою глаза на… твой акт неповиновения. Однако если ты уйдешь… – Мрачный намек повисает в воздухе, ядовитый и тяжелый.

Она знает, что со мной делает гордыня. Какие ужасные поступки я могу совершить, когда у меня разбито сердце.

Готов ли я убить ее за это?

Изабелла чувствует призрачный вопрос.

Она всегда меня чувствует.

Я вижу, как ее шаг замедляется, как спина на мгновение