Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

Ева хотела броситься к Маб, упасть ей в ноги, но не смогла пошевелиться. Как бывает под водой или во сне. Да и разве у нее бы получилось встать на колени? Колено осталось только одно.

– На колени падать ни к чему. Ты свое выстояла. Однако это не дает тебе права калечить чужие жизни. Люди не игрушки.

Ева отвернулась и стукнула кулаком в стену.

– Ненавижу тебя! Ненавижу!

Она плакала.

Когда она обернулась, в храме никого не было. Ни Маб, ни черного мусорного пакета. У самого алтаря серел круг выжженной земли вперемешку с золой. Там жгли костер.

Глава 17. Делай, что должен

На следующий день Володя не пришел, хотя они с Евой и договаривались. Прошло три дня, потом неделя, но он так и не появился. Ева обнаружила забытый им кубик-головоломку на диванчике, где раньше спала мама.

Фонарь внизу изливался тревожным белым светом в окно, рисуя на темной стене несколько световых квадратов. Ветка, трепетавшая на ветру, то опускалась на фонарь, то взлетала вверх. Световые окошки на стене смещались, смазывались, и, казалось, что по комнате мечется огромная черная птица. Ева лежала без сна на горячей подушке и продумывала план мести. Мысли лихорадочно метались. Снова взять лицо Платона? Елены Прекрасной? Или… лицо Володи?

В двух окнах седьмого этажа в доме напротив не горел свет. За окном кухни, под красным абажуром, были Оксана и Володя. Оксана сидела, опустив плечи. На скуле чернел синяк, левая рука выше локтя заклеена пластырем. Несмотря на все это, Оксана выглядела как мученица на иконе. Прекрасные, словно подсвеченные снизу невидимой рампой, волосы, спокойное умиротворение на печальном лице. Белая птица – а ведь это именно она наблюдала за происходящим из темноты за окном – подумала: «А не забрала ли Оксана вместе с собственным и частицу лица Евы?»

Володя стоял возле Оксаны и гладил ее по голове.

– Мамочка, почему ты такая грустная? Кто тебя обидел?

– Голова болит, – чуть слышно отозвалась Оксана.

Володя осторожно коснулся ее плеча.

– Откуда это? Это он? Мамочка, прости меня. Прости, что грубил тебе. Я так больше не буду, – его голосок задрожал. – Я теперь всегда буду с тобой.

По щекам катились слезы.

– Я буду защищать тебя от него. Я буду твой рыцарь. Ты только прости его. Он случайно, он хороший.

Они обнялись. Сцепились, как уцелевшие после кораблекрушения.

На следующий день Ева услышала разговор бабушек на лавочке у подъезда:

– Активиста-то нашего снова забрали в психушку. Бесновался, выброситься из окна возжелал. Антихрист, – говорила бабушка, сидевшая на скамейке с помойным ведром в ногах.

– Жена его бросит, точно вам говорю, – вторила ей Аглая Ивановна.

Ева слышала, что с тех пор, как Кристина выскочила замуж и укатила в Италию, Аглая Ивановна присматривает за Мариком.

– Евочка, это ты? – запричитала бабушка с помойным ведром, как плакальщица на похоронах. – Бедная, бедная! Да ты садись, посиди. Устала, небось.

Она указала жилистой рукой на скамейку. Ева оглядела бабушек, немощных, стареньких, в стоптанных сапогах, и посмотрела на вакантное место в их компании. Она собрала последние силы, чтобы скорее проскользнуть мимо местного трибунала, и замерла на месте. От входа в подъезд ковылял царь помойки, бродячий кот Варфоломей. Только в нем теперь было мало царственного. Варфоломей хромал, поджав под себя одну из четырех лап. Вид имел потрепанный, на левом боку выдран клок. И глаз у него остался только один, правый.

– Соседский спаниель отделал, – ответила Аглая Ивановна на изумленный взгляд Евы. – Они с ним давние приятели.

Канатная дорога – дьявольское изобретение Харона, как прозвала ее Ева, – раскинула свои летающие лодки над заледеневшей Москвой-рекой. С неба сыпались крупные хлопья снега и кружили над набережной. Белая птица уселась на одну из кабинок и каталась. Мимо шестеренок механизма, через катушку пропускающего провод, перекинутый через реку, с одного берега на другой, а потом обратно. Кабинки шли по кругу. И жизнь делает круг. Река переходит в облако, облако изливается дождем в реку. А после дождя перекидывается с берега на берег радуга. Паромщик перевозит с одного берега на другой странствующие души. Белая птица почувствовала позади себя какое-то движение, словно мимо промелькнула тень. Она повернула голову на двести семьдесят градусов, как сова. На крыше кабинки, по соседству, свесив вниз ноги в лаковых ботинках, сидел человек лет шестидесяти. Черноволосый, черноглазый, в кожаной куртке.

– Ты кто? – спросила Белая птица.

– Человек. Вернее, его тень, – ответил черноволосый.

– Если ты умер, почему в мире живых?

– При жизни я работал таксистом. И после смерти не могу перестать кататься туда-сюда. Дурацкая привычка. А ты?

– Застряла между небом и землей на одной ноге. И не люблю слушать чужие истории.

Таксист смотрел на башни Москвы-Сити на другом берегу, покрытые густой снежной дымкой.

– В словах заключена большая сила, – наконец вымолвил он. – Слова могут стать мостиком, по которому ты переберешься туда или обратно. В мир живых или мертвых. Слово воскрешает. Оно у Бога.

Не удостоив его ответом, Белая птица взмыла ввысь и перелетела на следующую кабинку. Хотя птицы и не слишком любят летать в снежную погоду.

– Если человек чего-то до смерти не хочет, именно это с ним, в конце концов, и случается, – сказал таксист, который снова очутился рядом с Белой птицей. – Я, например, всю жизнь боялся стать простым таксистом. Но жизнь так сложилась, что в пятьдесят лет я лишился работы из-за ковида. Стал искать по интернету, везде берут, но как только речь заходит о возрасте – простите, извините. Пятьдесят лет – все, вышел в тираж, не нужен человек. И вот, в очередной раз звонит девушка по моему объявлению, расспрашивает. Все ее устраивает. Говорю, девушка, если вы сейчас спросите меня о возрасте, я вас очень больно пошлю. Она говорит, нет, вы знаете, ваш возраст как раз нам очень подходит. Я приехал в назначенное место на собственной «киа», а там уже стоит «ягуар». Приглашают меня в него. Начальник выспрашивает и ходит кругами, темнит. Что такое? Но потом, говорит, ночная работа. Тут я и сам понял – развозить проституток. Делать нечего, согласился. Все одно – крутить баранку, да и платили они очень хорошо. Девочки все спрашивали меня, мол, ты нас осуждаешь? Это для них было важно. Нет, говорю, кто я такой, чтобы вас осуждать? Возил их за сигаретами, перекусить между клиентами, хотя, в общем-то, не должен был. Молоденькие