Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

За прошедший год Ева лишилась собственного и перемерила множество чужих лиц, отрастила белые крылья. Потеряла ногу, да и вообще, много чего потеряла… А в этом бассейне не поменялось ровно ничего. На крайней к раздевалкам дорожке Дельфин выполнял свой комплекс упражнений, группа по синхронному плаванию в одинаковых шапочках расходилась после занятия. Андрея не было видно. А чего она хотела? Он инструктор по плаванию, это его работа. Позвал и забыл.

Ева сделала неловкий шаг к лесенке.

– Я помогу?

Андрей тронул ее плечо и – Ева и глазом моргнуть не успела – подхватил на руки. Она начала было сопротивляться, но снова оказаться в мужских руках было так приятно – словно вернуться домой после долгих скитаний. И она обмякла в его объятиях. Группа по синхронному плаванию переминалась с ноги на ногу в дверях раздевалки, как команда, оставшаяся без медалей.

С Евой на руках Андрей ловко спустился по лесенке, и они погрузились в воду. Нежную, как шелк, обволакивающую. Воду, которая утолит печали, снимет боль, окутает ласковыми руками, как мать, и прошепчет: «О чем ты плачешь?». Какая же Ева была глупая, что лишала себя этого удовольствия! Ведь плыть для нее теперь естественнее, чем ходить.

Ева попыталась высвободиться из объятий Андрея, но он держал ее крепко. От него пахло свежим хлебом, какой в детстве соседская бабушка несла из магазина. Дети, бегавшие во дворе, летели к ней со всех ног, бабушка обдирала горбушки и подкармливала их. Хлеб был еще теплый, только из печи. Хрустящая корочка таяла во рту. С тех пор прошло много лет, а ничего вкуснее в своей жизни Ева не пробовала. В объятиях Андрея Еве было уютно, как в детстве. Она почувствовала его мягкие губы на своих. По телу побежали мурашки. Ева погружалась в сладкий водоворот, в котором уже пропадала без вести. В груди кольнуло. Его поцелуи сулили боль потери, разочарования, предательства, но целоваться с ним было так сладко. И так же естественно, как то, что волосы отрастают, чтобы быть отрезанными. Солнце просыпается утром, чтобы исчезнуть кровавым пятном за горизонтом в конце дня. Человек рождается, чтобы умереть. Естественно, как испытать боль, чтобы она утихла, и можно было жить дальше.

– Ты очень красивая, – прошептал Андрей. – Теперь не убежишь от меня.

Его слова прозвучали как истина. Протянули связующую нить между прошлым и настоящим. Ева была красивой раньше, она красива теперь. И будет красивой снова. Она снова будет.

Волосы под купальной шапочкой Евы стали прекрасными, светлыми с рыжинкой, глаза – зелеными, нос – вздернутым. Ева обрела свое истинное лицо. Чтобы понять это, не нужно было зеркала. Была нужна вера. И человек. Человек, который увидел и узнал ее.

Попробуйте сесть на корточки, и вы увидите этот мир с совершенно другого ракурса. Так не разглядеть верхушек деревьев, которые так весело треплет ветер, чертящих в небе птиц, солнце не слепит глаза. Зато вот травинка, по которой ползет божья коровка, деревья угрожающе шумят, и дома давят своим железобетонным авторитетом. Ева увидела мир с позиции человека, который только что научился ходить. И увидела Андрея.

Ева почувствовала силу в теле – оно стало прекрасным, как крылья Белой птицы. А ведь Маб права, это всего лишь нога. Не стоит переоценивать ее значение. Есть то, что важнее. Если оно есть, полетишь, как на крыльях.

Солнце в окошке под крышей, отражаясь от воды, отсвечивало квадратным бликом на потолке. Блик трепетал и вздрагивал, словно крылья сотни светящихся бабочек.

Под солнцем на бешеной скорости неслись самолеты, чуть ниже летели машины в магистральных потоках. Ветер свистел в ушах, и люди тоже неслись по своим делам, как щепки, в круговерти большого города, смешиваясь друг с другом, как песчинки в часах Времени. Хотелось остановиться, затаиться на самом дне мира, словно ящерица, которая отращивает новый хвост, и подумать о главном. О чем? О том, что Ева есть. Жива. И будет жить дальше. О том, что к своим тридцати годам, наконец, смогла увидеть себя. И узнать. Настоящую.

Ева сидела на кровати, обложившись подушками, и гладила свой большой беременный живот. Дневная жара отступала, из растворенного окна повеяло прохладой. Ева тяжело переносила беременность. Ноги отекали, левая потела и не помещалась в протез. Пользоваться им Ева не могла. Нога ныла, колола сотнями мелких иголок. Ева изнывала, прикованная к кровати. Она обратилась Белой птицей и выпорхнула в окно.

Белая птица парила над городом. На душную Москву опускался вечер. Люди возвращались с работы домой, в окнах вспыхивали огни, подсвечивая занавесы окон. За каждым из них разворачивался свой спектакль.

Семен сидел с Мариком на кровати и читал ему «Два капитана».

Соня выискивала в ноутбуке модную выставку, на которой она получит необыкновенные впечатления.

Карина договаривалась с продавцом о покупке первой в своей жизни машины.

Иван листал семейный альбом. На черно-белых фотографиях смеялась, плакала, играла с куклой девочка в красных сандаликах со стесанными носами, которая не помнила об их последней ссоре.

За причудливыми многослойными занавесками в последнем этаже многоэтажного дома вспыхнул свет.

В комнате двое мужчин. Первый, с уставшим лицом, сидит в кожаном кресле просторной студии. Второй, чуть моложе, стоит напротив, у золоченой напольной вазы, опустив голову.

Первый (раздраженно): У тебя нет своих детей, тебе сложно понять… Увидеть в гробу родную мать, когда тебе шесть лет? Слишком тяжело для ребенка.

Второй: Не проститься с матерью легче?

Первый: Что теперь изменишь? Прошло почти два года.

Второй: Девочка сказала, что больше всего на свете хотела увидеть мать в последний раз.

Первый: И ты поверил? Ей всего восемь, скажет и не такое.

Пауза

Первый: Забери это денежное дерево, раз тебе оно так нравится.

Второй снимает с подоконника денежное дерево и выходит из комнаты.

По улице большого города шел парень, который верил всему, что говорят женщины. Он нес дерево с восемью повязанными на нем красными ленточками. Прижимал к груди, как наивысшую ценность.

Белая птица летела над лесами в юной зеленой листве, пестрыми цветами полей, колдовским изгибом рек, в прозрачном зеркале которых плыли облака. Над крышами домов, кирпичиками гаражей. Над маковками восстановленного храма.

Мусор выбросили, храм отстроили и покрасили. Над его головой сиял новенький золотой крест. Белая птица нырнула в высокое окно, которое не успели застеклить. Внутри пахло свежей краской. У стены стояли строительные леса, на вершине которых художник писал фреску на стене. Он