Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

все, восемнадцать-двадцать лет. Приезжие, но были и москвички. Как Полина. Она как раз постарше была, но такая умница! Трудоголик. На фирме ее уважали. Работал я с семи вечера и до семи утра, развозил девочек по заказам, а потом на боковую – спать. Однажды пропали деньги. Большая сумма, семьдесят пять тысяч. Главный разошелся: это что за фокусы? У нас приличная контора. Велел обыскать девочку. Ну, я человек подневольный, сумочку у нее забрал. Все обсмотрел – нет, а она спрятала их в самый маленький карманчик. Спрашиваю, Маша, как так? Она говорит, это не я, он сам мне подарил. Может и так, подарил да забыл по пьяному делу. Или пожалел, что отдал. А девочке этой, Маше, восемнадцать лет. Маленькая дочка и мать-инвалид на руках. Обе, значит, на колясках. Как она справлялась, не понимаю. В общем, я сделал вид, что не заметил этого ее кармашка, и сказал главному, что денег не нашел. С работы меня выгнали и не заплатили. Пришлось устроиться в такси.

Белая птица сидела, нахохлившись, и следила за заледеневшей рекой внизу.

– Я прожил достойную жизнь. Не крал, не убивал, вырастил троих сыновей. Удивительно, но важно там, – он поднял указательный палец, в небо, с которого летели крупные хлопья белого снега, – оказалось именно это. Для себя я понял: главное, не идти против совести, и все как-нибудь разрулится.

– Удивительная история, – сказала Белая птица.

– Поставь мне пять звездочек в приложении. Ох, память ни к черту, – сказал таксист и растаял в заснеженном небе.

Осенью птицы чувствуют беспокойство. Их зовет в путь тяга странствий. Птицы сбиваются в стаи и отправляются в жаркие страны. У Белой птицы не было своей стаи, она даже не знала, какая она птица. И птица ли? Белая птица осталась зимовать на привычном месте. И тяга странствий осталась. И снедала ее изнутри.

Белая птица летела над заснеженными полями и лесами, над рекой, покрытой коркой льда с островками темно-серой воды, пока наконец не увидела посреди белого поля одинокую избу с деревянными ставнями, резными наличниками и красной печной трубой на крыше. Белая птица начала снижаться, ударилась оземь и превратилась в Еву.

Ева поднялась по деревянным ступеням, прошла через сени и замерла на пороге горницы. Неведомая сила сковала Еву по рукам и ногам. Она не смогла больше сделать ни шага и в бессилии опустилась на скамью у входа. Внутри изба выглядела не так, как раньше. Нарядная прежде печь оказалась без изразцов, она была побелена. На печи сушилось простое платье, рядом висел шкафчик с посудой, которого Ева раньше не замечала. Посреди горницы стоял добротный деревянный стол, а рядом – старинные напольные часы. Ева разглядывала качающийся маятник, и никак не могла понять, что не так. По коже побежали мурашки: стрелки часов ползли в обратную сторону. Горницу окутывали густые сумерки, хотя, когда минуту назад Ева входила, на дворе было утро. У деревянного стола располагался светец с лучиной, под которую поставили кадушку с водой. Свет лучины отражался в воде, наводил морок. Казалось, на изображение горницы наложили фильтр, из-за которого все вокруг стало выглядеть, как на старой пленке.

У стола стояли мужчина и женщина, одетые как крестьяне начала прошлого века. Женщина, еще не старая, была в белом платке, повязанном под подбородком. В простом платье и черных сапогах не по размеру. Мужчина, черноволосый и черноглазый, в овечьем полушубке, в рубахе навыпуск, держался чуть поодаль и мял в руках шапку. Маб держала сверток с младенцем. Легко, словно перышко. Как ей это удавалось с ее больной рукой?

Женщина в платке плакала.

– Я на печь полезла, а ее в руках держала… А тут теленок… зацепилась за веревку… Упала… а она из рук выскочила и шмякнулась…

Маб положила сверток на стол, ощупала и грозно взглянула на женщину.

– Мешок с костями.

– Ну, мать, надо доски готовить, – поджал губы мужик с шапкой в руках.

Женщина заплакала еще пуще.

Руки, черные от загара, словно принадлежащие другому человеку, сильные, как крылья, мяли свитого младенца, словно глину. Ставили на место маленькие косточки. Закрывали. Запрещали смерти. Сохраняли форму, придуманную Богом. Сохраняли лучиной теплящуюся внутри маленькую жизнь. Личико, похожее на маску, скривилось, и девочка улыбнулась.

– Э, мать, доски рано! Будем жить, – засмеялся отец.

Часы пробили двенадцать. Горница, освещенная лучиной, с мужчиной, женщиной, маленькой девочкой и старинной печкой стали таять. Глаза Евы слипались, как будто ей ввели наркоз. Кажется, она уснула ненадолго, а когда проснулась, все было, как раньше. Горница с нарядной печью с изразцами, лавками, скамьями, прялкой под иконами в красном углу и двумя окошками, из которых струился свет молодого утра. На полу, свернувшись клубком, дрых белый кот. Второй умывался на лавке. Намывал новых гостей. Из прошлого или будущего? Людей, фей или духов?

Маб, склонившись над тазом с водой на скамье, мыла руки. Взяла полотенце и обратила к Еве уставшее лицо.

Ева поднялась ей навстречу.

– И она будет жить? – взволнованно спросила она.

– Будет.

– Пойдет?

– Полетит, – махнула рукой Маб и улыбнулась.

– Как же ты лечила ее с больной рукой?

– Я уже говорила тебе, это всего лишь руки. Не стоит переоценивать их значение. Есть то, что важнее. Если оно есть, руки подладятся. И станут как крылья. Зачем пожаловала?

– Хочу отдать тебе твой сундук, – весело сказала Ева. – Очень уж он тяжелый.

Маб внимательно посмотрела на нее.

– Я забрала только одно лицо, с остальными ты можешь делать, что пожелаешь.

Ева помотала головой.

– Быть может, ты нашла собственное лицо?

– Нет, но… Лицемерие не для меня.

Маб с ловкостью актрисы бродячего театра не скрывала удивления.

– Но почему? Ведь если отдашь сундук, ты никогда не найдешь собственного лица. – Маб прищурилась. – И не найдешь виноватых.

– А кто виноват? Авария, каких случается сотни каждый день. Потеряла работу. Парень ушел к другой. Так бывает. – По щекам Евы текли слезы. – Больно. Но будет легче, я знаю. Через тридцать девять дней.

Маб обняла ее, прижала к груди и начала гладить по волосам. От ее целебных рук на душе посветлело.

– Посмотри-ка, что я нашла в оскверненном храме.

– Что это?

– Волшебное зеркало. Заглянешь в него и станешь прежней.

Маб протянула Еве небольшое зеркало в простой, грубоватой оправе. Ева с опаской взялась за ручку, но отвернулась.

– В последнее время у меня было столько всего волшебного, что оно перестало на меня действовать.

– Возьми зеркало. Оно твое. Загляни в него.

– Не надо, – твердо сказала Ева.

Маб внимательно посмотрела на нее, и