В тени эмира. Шрамы на песке 1 - Ирэн Блаватская

Никто, кроме него, не увидит ее в этих нарядах, будь они неладны... значит, это то,

в чем ОН хочет ее видеть… иначе хотя бы поинтересовался ее мнением, ее вкусом, ее

взглядами…

— Эмир изъявил желание, чтобы ты ожидала его сегодня в этом платье, Эмилия. — Маха

сделала знак служанкам, чтобы те разложили его на кровати, остальные временно

переместились на спинку дивана.

— Я обязательно буду в нем, — заверила ее девушка.

— Прислуга останется здесь, чтобы помочь тебе, — она уже собиралась уходить.

— Мне не нужна помощь, я сама справлюсь, — быстро ответила она. — Они могут идти…

— Тебе точно не нужна помощь? — женщина повернула голову к окну, за которым

стремительно темнело. — У тебя совсем немного времени.

— Не волнуйтесь, я успею…

Подойдя ближе к зеркалу и разглядывая себя, Эми не могла поверить своим глазам: на

нее смотрела легкомысленная девица из подворотни в красном полупрозрачном платье с

открытой спиной, тоненькими бретельками и с грудью, вываливающейся из лифа… И это в

нем она должна его встречать? И вот этот ужас он называет платьем?

В памяти всплыл вечер, когда Эми с родителями были в гостях у компаньона ее отца на

званом ужине, присутствовали и другие гости. После ужина все переместились в большую

гостиную. Оставив взрослых обсуждать политические вопросы, молодежь во главе с Мэри

— дочерью компаньона и близкой подругой Эми — отправились в ее комнату смотреть

журнал с парижскими модницами, который совсем недавно был привезен из Франции.

— Эта известная парижская куртизанка, — полушепотом произнесла Мэри, чтобы никто из

взрослых не услышал ее, показывая в журнале фотографию женщины в неприлично открытом

наряде, с ярко-красными крашеными губами.

Девочки с интересом разглядывали ее, но всем было ясно, что уважающим себя девушкам

смотреть на таких женщин, а тем более говорить о них было неприлично и могло влететь

от родителей в случае, если бы об этом стало известно.

— Фу… какой позор... она почти раздета.

— Никакого уважения к себе.

— О каком уважении может идти речь, если женщина продает себя за деньги?

— Более того, я даже слышала, что эти куртизанки не просто отдаются греховной

страсти, но и позволяют трогать себя даже в самых интимных местах… — охнула девушка

и, опустив глаза, стыдливо прикрыла рот.

— Правда? Какой ужас… — закатила глаза одна из девушек. — И с придыханием: — Мне моя

гувернантка говорила, что приличным девушкам трогать себя там или, еще хуже,

позволять себя трогать — это смертный грех и порицается церковью.

— Боже мой…

— Она даже не стыдится своего положения и не скрывается от общества… Наоборот,

появилась в журнале и, наверное, гордится собой.

В глубине души, где-то совсем глубоко, в ее самых потаенных уголочках, Эми

сознавалась, что ей нравится эта элегантная, красивая и уверенная в себе женщина,

которая не постыдилась встать перед всем миром и открыто противопоставить себя

чопорному, чванливому и лицемерному обществу. Но она стыдилась своих мыслей,

боялась, упаси Боже, что кто-то узнает о них и ее заклеймят позором, считая, что

приличная девушка не должна оправдывать ее, наоборот — порицать… и молча кивала

головой, соглашаясь со своими приятельницами.

Эми хорошо помнила, как они клеймили ее позором, а теперь она сама выглядит точно

так же, как та куртизанка, почти в таком же полуголом наряде — и это то, в чем Фалах

хочет ее видеть? Каждую ночь он приходит к ней и вытворяет такое, о чем даже

вспоминать стыдно. Он не просто имеет ее во всех позах, но даже прикасается к ее

самым интимным местам губами, руками, входит в нее пальцами, трогает и гладит ее

там… она уверена, что ни один мужчина не ведет себя так с приличной женщиной —

только с проститутками, продажными девицами или с такими, как та куртизанка из

журнала, какой бы она ни казалась ей красивой, но все равно падшей, доступной и

презираемой в приличном обществе.

Теперь она постоянно жила с этим чувством, которое тяготило ее, причиняло боль от

бессилия избавиться от нее, потому что знала, что эта грязь уже впиталась в нее,

запачкала всю ее изнутри, и ей уже никогда от этого не отмыться... Но ему и этого

показалось мало, решил добить… слезы брызнули из глаз, боль в душе была настолько

сильной, что почти физически ощущала ее… Возможно, он специально унижал ее, ломал,

чтобы знала свое место, чтобы смирилась со своим положением грязной шлюхи…

Три других платья оказались почти такими же… как же она ненавидела его и мысленно

насылала проклятья на его голову… Пылая гневом, с горящими от злости глазами,

бросила все платья на пол в кучу… Животное… похотливое, ненасытное животное… пусть

делает с ней все, что захочет, хуже, чем есть, уже не будет... но она не даст ему

больше издеваться над собой… Прошлась глазами вокруг в поисках чего-нибудь острого…

ни ножа, ни ножниц в ее комнате не было, их там просто не оставляли по личному

приказу эмира… может, он боялся, что Эми опять на него нападет, или, может быть,

сделает с собой что-нибудь. Глаза упали на миниатюрную изящную вилку для фруктов,

лежавшую на подносе возле чашки с мелко нарезанными фруктами.

* * *

Когда через некоторое время Фалах вошел в ее комнату, она сидела на полу, а перед

ней лежал целый ворох разорванного тряпья...

— И что все это значит? — мужчина подошел к ней, с удивлением пнул носком ноги

лоскутки на полу, которые еще совсем недавно были роскошными платьями из

натурального шифона.

— Ничего особенного… только то, что я должна была сделать, и то, что сделала бы на

моем месте любая другая уважающая себя женщина…

— Я спрашиваю: что это значит?

— А то и значит, что я не дам тебе больше издеваться над собой. — Уже второй раз она

расправлялась с его подарками, это был уже явный перегиб, а этого не позволялось

никому.

Фалах видел, что Эми мучается, страдает, нервничает всякий раз, когда они оставались

вдвоем, но также понимал, что это не только от безграничной ненависти к нему, была

еще какая-то причина, которую он всячески пытался выяснить, но для этого им нужно

было откровенно поговорить друг с другом, раскрыться, дать собеседнику узнать и

понять себя... но разговора не получалось, и так всякий раз, когда он пытался

заговорить с ней.

Он чувствовал, видел, понимал, что это не диалог, не разговор двух взрослых разумных

людей, нет… они находились на разных полюсах, за многие и многие тысячи километров

друг от друга, и