Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

Его челюсть напряглась.

— Я защищаю тебя.

— Нет, Маттео. Иногда ты защищаешь меня. А иногда просто контролируешь, потому что тебе страшно.

Его взгляд стал опасным.

— Осторожнее.

— Вот именно, — она сделала шаг ближе. — Ты всегда заставляешь всех быть осторожными. Рика. Своих людей. Меня. Даже себя. Ты построил вокруг себя стены и называешь это безопасностью.

Маттео усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла.

— Ты слишком много услышала за один вечер и решила, что всё поняла.

— Нет. Я поняла только то, что ты когда-то был мальчиком, который хотел помочь голодным детям, а потом кто-то решил, что за это тебя надо наказать.

На его лице не дрогнул ни один мускул, но воздух будто стал плотнее.

— Замолчи.

— Почему? Потому что это правда?

— Потому что ты не знаешь, о чем говоришь.

— Тогда расскажи мне сам.

Он резко отвернулся, прошел к бару и налил себе виски. Руки его оставались спокойными, но Владлена заметила: он налил слишком много.

— Нет.

— Маттео…

— Я сказал — нет.

Она подошла ближе, останавливаясь у него за спиной.

— Я не хочу жалеть тебя.

Он сжал стакан.

— А чего же ты хочешь?

— Понять. Быть рядом не вслепую. Не бояться каждого твоего молчания. Не гадать, что во мне ты видишь — угрозу, слабость или шанс снова почувствовать себя живым.

Маттео медленно повернулся. Его глаза были темными и усталыми.

— Ты не понимаешь, чего просишь.

— Возможно.

— Мои воспоминания — не сказка, которую рассказывают у камина, Владлена.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь, — его голос стал выше. — Рик рассказал тебе красивую часть. Про мальчика, который принес еду. Про доброту. Про долг. Это удобно слушать. Почти благородно. Но дальше нет ничего красивого.

— Я не прошу красоты.

Маттео смотрел на неё так, будто пытался найти слабость. Увидеть страх, отвращение, сомнение — что угодно, за что можно было бы ухватиться и оттолкнуть её.

Но она не отступила.

Долгая пауза повисла между ними. За стеной едва слышно скрипнули половицы. Рик действительно был где-то рядом.

Маттео горько усмехнулся.

— Он подслушивает.

— Конечно подслушивает.

— У него инстинкт самосохранения отсутствует с рождения.

— Возможно, поэтому он всё ещё рядом с тобой.

Эти слова попали точнее, чем она ожидала. Лицо Маттео изменилось едва заметно: в глазах мелькнуло что-то живое, почти болезненное.

Он поставил стакан на стол, так и не отпив.

— После доков отец отправил меня в дом за городом, — сказал он наконец.

Владлена замерла.

Маттео говорил неохотно, будто каждое слово вытаскивал из себя силой.

— Не в этот. Другой. Старый. Там не было семьи, только люди отца. Учителя, тренеры, охрана. Мне сказали, что я должен стать тем, кем рожден. Что сострадание — болезнь. Что слабость заражает быстрее чумы.

Он усмехнулся, но в голосе звучала пустота.

— Меня учили не чувствовать. Сначала — словами. Потом — болью. Потом — одиночеством. Это оказалось эффективнее.

Владлена не перебивала.

— Если я просил прекратить, тренировка начиналась сначала. Если плакал — меня оставляли одного в подвале. Если пытался сопротивляться — приводили кого-то слабее и заставляли смотреть, как за моё непослушание наказывают его.

Она прикрыла рот рукой.

— Не надо, — резко сказал он. — Не смотри на меня так.

Она опустила руку, заставив себя выдержать его взгляд.

— Хорошо.

Маттео дышал ровно, слишком ровно.

— Через несколько недель я понял правило. Не проси. Не плачь. Не защищай. Не привязывайся. Тогда другим не будет больно из-за тебя.

— Поэтому ты отталкиваешь людей, — тихо сказала Владлена.

— Я отталкиваю людей, потому что люди рядом со мной обычно долго не живут.

— Рик живет.

— Рик — ошибка статистики.

Из-за двери донеслось тихое:

— Я всё слышу.

Маттео резко повернул голову.

— Уйди от двери!

— Уже ухожу, — невозмутимо отозвался Рик. — Просто проверял акустику.

Несмотря на тяжесть момента, Владлена не смогла сдержать короткую улыбку. Маттео заметил это. На секунду его лицо смягчилось, но затем он снова закрылся.

— Теперь ты довольна? — спросил он. — Получила свою правду?

— Нет.

Он нахмурился.

— Нет?

— Правда — это не только то, что с тобой сделали. Это ещё и то, что ты сделал с собой после. И что делаешь сейчас.

Маттео смотрел на неё с недоверием.

— Ты хочешь морализаторства?

— Я хочу, чтобы ты перестал наказывать себя за то, что когда-то был добрым ребенком.

Эти слова ударили сильнее крика.

Маттео сделал шаг назад. Впервые за всё время Владлена увидела не гнев и не холод, а растерянность. Будто она произнесла фразу на языке, который он забыл, но когда-то знал.

— Ты не знаешь меня, — глухо сказал он.

— Тогда позволь узнать.

— Зачем тебе это?

Она подошла еще ближе. Между ними остались считаные сантиметры.

— Потому что я уже вижу достаточно, чтобы не уйти.

Его взгляд опустился к её губам, затем снова поднялся к глазам.

— Это глупо.

— Возможно.

— Опасно.

— Я заметила.

— Ты будешь жалеть.

— Может быть. Но это будет мой выбор, а не твой приказ.

Маттео долго смотрел на неё. В его лице боролись привычка разрушать всё нежное и почти забытое желание поверить, что не всё обречено.

Он медленно поднял руку и коснулся её щеки. Осторожно, словно боялся причинить вред одним прикосновением.

— Ты должна была держаться от меня подальше, — прошептал он.

Владлена накрыла его ладонь своей.

— Ты сам не дал мне такой возможности.

На этот раз он не отстранился.

За окном окончательно стемнело. В гостиной горел только теплый свет настольной лампы, и в этом полумраке Маттео казался не всесильным хозяином дома, а человеком, который слишком долго стоял один на краю пропасти и вдруг услышал за спиной чей-то голос.

Он наклонился к ней медленно, давая возможность отступить.

Владлена не отступила.

Их поцелуй был не похож на прежние — не вспышка, не борьба, не попытка доказать власть. В нем было больше усталости, чем страсти, больше боли, чем желания. Маттео целовал её так, будто не имел права, но больше не мог запрещать себе. Владлена ответила мягко, осторожно, чувствуя, как напряжение в его плечах постепенно ослабевает.

Когда он отстранился, его лоб коснулся её лба.

—