Очешуенная история, или Драконья распродажа в Аргарии - Ника Калиновская

драгоценностей. Музыканты играли где-то сбоку, и их звуки тонули в многоголосом гуле приглашённых. Люди, нарядные, словно из геральдических картинок, кучками переговаривались, но их разговоры мгновенно стихли, как только было объявлено появление драконов.

Сотни глаз уставились на нас. Сотни взглядов — жадных и любопытных, враждебных и настороженных. Каждый хотел увидеть «перемирие» собственными глазами. Глашатай выкрикнул каждое имя с такой торжественностью, будто от этого зависела судьба мира. Хотя, скорее всего это так и было:

— Его Высочество, наследный принц Ролании, Кристоф Драгонийский! Его Светлость, принц Морлан! Лорд Торн, правая рука императора! Леди Лиандра из рода Морских Наместников! Ардан и Сайрес, сыновья советников Совета Империи! Лорд Элар из Западных пределов!

Каждое имя, словно камень, падало в зал. Люди вскидывали головы, и их глаза сверкали то от любопытства, то от неприязни. Для большинства из них драконы до этого вечера оставались сказками или врагами. И теперь эти «сказки» стояли среди них в человеческом обличье, величественные и холодные.

Мы двинулись вперёд единым строем, и я почувствовал, как воздух густеет с каждым шагом. Люди инстинктивно расступались, но не от страха — скорее от шока: они не привыкли видеть драконов на своей земле, да ещё и не в цепях, а во дворцовых залах.

Алисандра ждала нас вместе с отцом. Её взгляд метнулся ко мне на мгновение, и я сразу уловил в нём целый вихрь мыслей: держись, не подведи, мы почти у цели.

Правитель Легарий сделал шаг вперёд и поднял свою руку.

— Сегодняшний вечер войдёт в историю, — произнёс монарх. Голос его разнёсся под сводами, заглушая даже музыку. — Мы стоим на пороге новой эпохи. Эпохи, где Аргария и Ролания не враги, а союзники.

Король обвёл зал тяжёлым и властным взглядом.

— В знак этого я объявляю: отныне драконов в Аргарии нельзя пленять, продавать или держать в неволе. Я издаю указ, который раз и навсегда положит конец этим практикам.

Зал зашумел. Кто-то ахнул, кто-то сжал губы в тонкую линию. Дворяне переглядывались, явно не зная, стоит ли радоваться или страшиться перемен. А я уловил, как рядом со мной вся драконья делегация напряглась, но на лицах их по-прежнему оставалась безупречная маска. Никто не позволил себе лишнего жеста.

Король снова поднял руку, и зал стих.

— И чтобы никто не усомнился в серьёзности моих слов, — продолжил он, — я освобожу того, кто до этого считался фамильяром моей дочери.

Среди присутствующих тут же пролетели шепотки, и дверь вновь открылась. В зал ввели закованного человека. Ловца. Того самого, чьё лицо должно было стать приманкой для заговорщиков. Он двигался с опущенной головой, а его цепи гремели о камень. И тишина в зале сделалась такой густой, что слышалось эхо каждого шага.

Именно теперь и должна была начаться настоящая игра. Люди тянули шеи, вытягивали губы в натянутые улыбки, но глаза у всех были прикованы к центру. Туда, где слуги вывели закованного мужчину.

Я стоял рядом с Торном и дядей и наблюдал за реакцией присутствующих. Для окружающих мы были "всего лишь" драконьей делегацией. Но я видел больше: видел, как плечи драконов напряглись, как в глазах Лиандры мелькнула искра недоверия, как Ардан сжал кулаки так, что костяшки побелели. Они чувствовали подвох, знали, что-то не так, но продолжали молчать.

И только Морлан, стоявший ко мне ближе всех, чуть склонил голову и одними губами прошептал:

— Кристоф, что это за цирк? Этот невольник не дракон.

Я едва заметно усмехнулся краем губ. Какая проницательность… Хотелось ответить, что именно в этом весь смысл, но я лишь продолжал стоять, сохраняя ту самую каменную маску, которая сейчас требовалась от нас всех.

А Легарий уже вышел вперёд. Его голос, гулкий и властный, разнёсся под сводами:

— Перед вами тот, кто до этого считался фамильяром моей дочери. Сегодня он получит свободу — как символ новой эпохи, где в Аргарии больше не будет рабства для драконов.

Король поднял ключ так, чтобы видели все. Звон цепей, упавших на пол, пронзил зал, будто чья-то клятва. Толпа загудела. Одни хлопали, другие перешёптывались, третьи — бледнели, не в силах скрыть своего потрясения.

А я внимательно смотрел по сторонам, выискивая тех, кто узнал ловца. Заговорщики должны были быть здесь. И их лица уже начали выдавать их куда сильнее, чем слова. Я вглядывался в толпу, выискивая ту самую реакцию, ради которой всё это и было устроено. И она не заставила себя ждать.

Первым сорвался Роланд Кренийский. Его лицо налилось гневом, а сам мужчина почти подался вперёд, будто готов был взорваться от возмущения, и на миг я уже было подумал: вот он, наш предатель. Но… нет, лорд смотрел вовсе не на ловца. Его взгляд был прикован к королю и ко мне. В этом гневе не было узнавания — лишь оскорблённая гордость и злоба, что его поставили в неловкое положение, что он вынужден быть свидетелем чужого триумфа.

Я похолодел. Мы ошиблись. Первый советник не узнал ловца.

Вот тогда-то я и перевёл взгляд через зал, пытаясь найти Алисандру. Хотел переглянуться с ней, поделиться открытием, но расстояние между нами было слишком велико, а её внимание оказалось направлено совсем в другую сторону.

Я проследил за взглядом девушки, и заметил, как она смотрела на мужчину, которого я прежде не встречал. На его лице читалось то самое узнавание, которого мы так ждали. Его глаза впились в ловца, и он не скрывал потрясения.

И тут до меня дошло: именно этот человек был другом её отца. Тем самым, кого принцесска знала с детства и, кажется, по-своему любила. Но именно он и оказался замешан в заговоре.

Вот гарт!

Ловец когда-тоуже называл имя Малкольма Стинского. Но Алисандра до последнего надеялась, что это ложь. Вот только сейчас её вера разбивалась на мелкие осколки, прямо у меня на глазах. Я видел, как девушка стояла, сдерживая себя из последних сил, но на её ресницах уже дрожали предательские капельки слёз. Боль, отчаяние, гнев — всё это рвалось наружу, и нить между нами натянулась до предела.

Я едва удержался, чтобы не шагнуть вперёд.

Я пытался удержать Алисандру взглядом через натянутую до предела нить, словно силой мысли хотел сказать: не поддавайся, держись. Но зал уже начинал кипеть. Сначала это был только гул — перешёптывания и сдавленные возгласы. Потом он обернулся движением: кто-то сделал шаг вперёд, кто-то отпрянул назад, и вся масса людей зашевелилась, будто потревоженный улей.

И тогда Кренийский